Люсьен? – Мартин впервые назвал меня по имени, как-то издевательски растянув последнюю гласную «е». Глаза были опустошены и опущены, нижняя губа чуть закушена, он быстро сделал еще один глоток и потянулся с бутылкой к моему бокалу, чтобы вновь наполнить его.
Я молча сидела и боялась пошевелиться.
– Что же вы не пьете? Это же прекрасный урожай 2004 года. Вы должны ликовать! Сценаристы – это же бездарные писатели, так вы сказали?
Я внезапно вскочила, ноги разогнулись, словно пружина, которую натянули и резко отпустили. Схватила диктофон и пальто, но как только дернулась от стола к выходу, Мартин тоже вскочил и вцепился в мое запястье с такой силой, что моя рука безвольно сникла. «Подожди». Он, наверное, хотел добавить «те», но этот слог, акт бессмысленной вежливости, так и завис в воздухе.
«Сколько тебе лет?»
«Двадцать три».
«А выглядишь совсем как Магда».
Хорошо хоть не как Лолита.
Он слегка вдавил меня в стол, спина уткнулась в лежавшую там книгу. «Камера обскура» распростерлась у нас под ногами, вывернув наружу пожелтевшие страницы. В тот день я почти ничего не ела. Так, легкий завтрак, на обед времени не оставалось – я торопилась на интервью. Два бокала вина и животный страх парализовали, обесточили тело. Пол уплывал под ногами. От его губ веяло алкоголем и чем-то очень пряным.
То интервью так и не вышло.
3
То интервью так и не вышло. Мне чудом удалось выкрутиться, сочинить редактору душераздирающую историю о том, как мсье Долан не смог прийти на встречу из-за внезапно свалившихся дел.
Спустя время мы сотни раз устраивали импровизированные интервью прямо в постели. Я даже записывала их на диктофон. Колкие каверзные вопросы, не менее каверзные ответы. Мартин не раз говорил, смеясь, что из меня вышел бы отличный судебный дознаватель. Я улыбалась в ответ и кивала, мне не хотелось рассказывать ему, что в тот день я прочувствовала на себе, что имел в виду мой любимый Жан-Поль Сартр, говоря об экзистенции. Когда балансируешь на тонкой грани, словно над пропастью, когда малейшее неловкое движение, и ты навсегда улетишь вниз.
В тот вечер, в кафе, ничего не произошло. Я вырвалась из его рук после нескольких минут оцепенения и бросилась бежать. Шел дождь, но я не слышала, как капли отскакивают от зонтов случайных прохожих. Я видела, как замшевые туфли, словно губка, вбирали влагу. Но ничего не слышала. Ни шум ливня, ни тормозящий за спиной автомобиль.
– Эй, черт возьми, смотри на дорогу, идиотка! – прокричала чья-то высунувшаяся из машины голова. Я слышала только тихий отзвук этого крика – сердце бешено било в груди, стук отдавал в виски. Внутри меня стучал целый оркестр, и это лишь ускоряло бег.
И я не знала, бежать ли мне домой или дальше наматывать круги по безымянным улицам, пожелтевшим паркам и площадям. Иногда казалось, что это я стою, а город проносится мимо меня с бешеной скоростью, словно частицы калейдоскопа в руках у маленького мальчика – мальчика, который сочинил этот город, а этот день – всего лишь его кошмарный сон, его странная фантазия.
Ноги несли меня из переулка в переулок, попадая из одного двора в другой. По тротуарам семенили ботинки и сапоги, прикрывались зонтами. С волос стекали холодные струи, но я не могла ни обернуться, ни остановиться. Меня гнал необъяснимый страх. Холодная вода помогала потушить маленький пожар, разраставшийся внутри, захватывающий все новые и новые территории.
Казалось, этот бег будет длиться вечно. Но желтый мокрый лист клена неудачно лег под ногу и я опустилась на землю, как поезд, сошедший с рельсов. Промокшее пальто мгновенно прилипло к спине. Дождь с неба все сыпал, сыпал, сыпал, как будто миллионы людей плакали по моему утраченному покою. Черт знает сколько времени я пролежала на мостовой. Как это было прекрасно – смотреть на капли, летящие сверху вниз. Они шлепались на лицо, на глаза, заполняли их, словно чаши, и было непонятно, дождь ли это или слезы. В тот момент две эти жидкости смешались до однородности, которую даже самый опытный химик не смог бы вновь разделить. Они словно проходили сквозь меня, скатывались по спине. Холод уже начал сковывать тело, но не было ни малейшего желания пошевелиться.
– Эй, с вами все в порядке? Она вообще жива? – надо мной возникли две фигуры. Парень потянул меня за руку. – Что с вами? Давайте я помогу.
Девушка вынула из кармана бумажную салфетку, протянула мне.
– Вам нужен врач?
– Нет-нет, все в порядке. Все хорошо, я просто смотрела на дождь. – Я поднялась на ноги, стряхнула воду с подола пальто.
Они смотрели на меня с недоверием и вопросом.
– Мы поможем вам добраться до дома. Куда вам нужно? – Девушка достала телефон.
– Нет, не стоит. Спасибо. Я живу совсем недалеко.
И я оставила их в дождливой темноте.
Им наверное казалось, что они спасли меня. В каком-то смысле это было так, спасли по крайней мере от переохлаждения. Но знали ли эти двое, какое мгновение они прервали.
Момент бесконечной свободы, когда можно лежать в центре города прямо на мостовой и смотреть на город, на небо, на огни фонарей, разбросанные по улицам, на мир так, как на него смотрит ребенок – снизу вверх, когда все кажется в десятки раз больше и красивее.
Я пришла домой, скинула пальто, обувь, одежду, белье и все-все остальное. Хотелось смыть с себя весь прожитый день, но сил дойти до ванной не было. Тело рухнуло на постель.
На закрытые глаза сквозь сон посыпался песок. Крупица за крупицей заполняли глазные впадины, скатывались на переносицу, бежали по щекам, заполняли углубления губ и ноздри. Я вдыхала их, и они бежали дальше, в самую глубь, и опускаясь наконец в легкие, песок нестерпимо начинал щекотать грудь и живот прямо внутри, я кашляла и просыпалась. Светящиеся цифры электронных часов мигали 2:00. Затем 5:00, потом 7:30. Я просыпалась и снова ныряла словно в бесконечно пополняемую песочницу. И по новой. Тело раскалялось и горело, песок, заполнявший меня, словно был призван погасить пожар.
Я проснулась, лежа на диване абсолютно голая – одеяло валялось на полу недалеко от дивана. Сквозь тонкие занавески проникал легкий свет. За ту неделю солнце, должно быть, выглянуло в первый раз. Город за окном проживал новый день, его многоголосие влетало в щель приоткрытого окна. Я попыталась встать. Голова раскалывалась на миллион частей, в то утро я была той самой старухой-процентщицей. «Преступление и
