Карты в дневнике не было. Я посмотрел на стопки бумаг. Что ж, найду. Я упорный.
Следующая запись в дневнике датировалась месяцем позже встречи со старообрядцами.
— Женщина она яркая, но сердце у нее каменное, — читал я вслух. — Не нравится она мне. И что тянет — не знаю. Голос у нее, как у сирены, что обещает смерть. Взглядом буквально заставляет каменеть. Смерть супруги моей, Аделаиды, явилась для меня большим ударом. Она в общем-то не болела. Верный мой спутник, всегда ждала меня и терпела. Не жаловалась, не пеняла мне. И я ее не замечал будто бы, как не замечаешь удобное кресло или привычную курительную трубку. Пока не потеряешь. Так и с ней. Смерть ее стала мне шоком. И наказанием. Но горе пропало под взглядом этих черных глаз Боголюбской. Она убеждала меня, что смерть жены естественна. Да и отец ее, священник, тоже подтвердил, что раз Бог призвал, то и время ее пришло. Я хотел настоять на вскрытии, чтобы определить причину смерти. Отец ее, приехавший незадолго до смерти супруги — первый раз за долгие годы, запретил. Сказал, что умирают не от болезни, а от смерти. Спорить с ними не стал. А Боголюбская с самых похорон жены от меня не отходила. Я отдал ей тот мешочек золотой охры, просто так, подарок сделал. Ее интерес к моим поездкам льстил поначалу. Но как-то застал ее за чтением моей тетради и зачем-то отправился к Сергею Швецову. Отдал ему тетрадь, сделал распоряжение по другим бумагам. И тот камень, вросший в серебро, что Джа-лама всучил мне, точно сказав, кому он предназначен, тоже передал с указаниями…
Дальше снова записи обрывались. Я закрыл тетрадь, сунул ее под подушку и задумался. К некоторым тайнам лучше не прикасаться. А некоторые, напротив, обязывают прикоснувшегося разгадать их. Как будет с этой тайной? И что я помню по Боголюбской, кроме прочитанных когда-то пары абзацев? Только то, что жестокая женщина бросила в могилу Ядринцева венок и ушла, не дожидаясь, пока гроб покроется землей. Она спешила на пароход, торопясь попасть в Томск. Вот и все, вся информация, и та из какой-то художественной книги, прочитанной вечером у костра, в горах…
Наверное, так и задремал за размышлениями. Проснулся от того, что меня дергают за локоть.
— Федя, пойдем ужинать, — ласково улыбнулась Мария Федоровна, когда я открыл глаза. — Давай-давай, Феня сегодня расстаралась, пирог испекла с рыбой.
Принюхался и сглотнул слюну — аромат знатный, доносился даже до моей комнаты. Я пошел за Марией Федоровной в столовую. Зверев сидел с Максимкой на руках и делал ему козу. Малыш хохотал. Он вообще рос смешливым, солнечным ребенком. Подумал, что почти не слышал, чтобы сын Зверева плакал или капризничал.
Ужин состоял из жидкой похлебки с яйцом, наливая которую, Феня несколько раз презрительно фыркнула.
— Кто ж вас надоумил такую, Мария Федоровна, жижу к столу готовить? Похлебка должна быть такой, чтобы ложка стояла. А это что ж? До окрошки еще время не подошло, зелень только выклюнулась. Да я свиням такое не приготовлю! — не могла она успокоиться.
Я заглянул в тарелку и рассмеялся, узнав обычный холодник.
— Феня, на заимке в парнике уже зелень пошла. Вот и пора полезную пишу начинать есть, — снисходительно объясняла Мария Федоровна. — И ничего в этом холодном супе предосудительного нет. Свекла да редька, да зелень — лук с укропом. Потом квас и сметана. И яйцо сверху. Вкусно очень, если ты согласишься попробовать. А мы сейчас будем организмы чистить, чтобы вся гадость, что за зиму накопилась, ушла.
Феня помолчала, разлила холодник по тарелкам, потом сообщила:
— Ладно, я там мяса на всякий случай нажарила. И пирог сытный.
— Аграфена Макаровна, вы б с нами поужинали? — пригласил помощницу за стол Зверев.
Но Феня, в ужасе замахав руками, возмутилась:
— Вот это свекольное безобразие есть? Да ни в жисть! И вообще мне пора, Аристарх заждался, поди.
Она взяла фаянсовую супницу, чтобы отнести ее на кухню, но, вздрогнув, выронила. Стук в дверь и звон разбитой посуды раздались, казалось, одновременно.
Стучали в дверь яростно, явно не кулаком. Похоже, что тростью с металлическим набалдашником…
Глава 14
Зверев встал, передал Максима испуганной супруге и быстро прошел к двери.
— Кто там дверь ломает⁈ — строго спросил он.
— Если бы я ломал, то от двери щепки бы полетели, — раздался с той стороны двери глухой бас. — Открывайте, Дмитрий Иванович, то ли не признали?
Зверев распахнул двери.
— Мы вас только на следующей неделе ждали, — сказал он, пропуская гостя в дом.
В гостиную вошел человек в обычной дорожной одежде, на вид часто ношенной и недорогой, но с золотой цепочкой часов на животе. На голове шляпа, изрядно запылившаяся, даже потрепанная. В руках трость с золотым набалдашником. Лицо его, сухим острым клином шло от широкого лба к выпирающему вперед подбородку. Брови густые, ровной линией сошлись над переносицей, образовав козырек над длинным носом. Бородка, аккуратно подстриженная, не смягчала жесткости черт лица. Перед нами был типичный желчный старик. «Характер у дедушки не сахар», — подумал я. Но, впрочем, его «эффектное» появление в доме Зверевых, полностью подтверждало мое предположение.
Кинув на руки хозяину дома летнее пальто и шляпу, он прошел в гостиную и, подняв руку двумя пальцами ко лбу, замер.
— А где образа-то у вас? — пробасил он. — Куда перекреститься можно?
— Так нет в доме образов, — ответил Зверев. — Но в церковь ходим.
— Некониянцы, значит⁈ — голос гостя стал похож на рычание.
Он все равно осенил себя крестом, глядя в пустой «красный» угол. Потом подошел к Марии Федоровне и чисто символически «клюнул» ее руку, изобразив поцелуй. Я вопросительно взглянул на Дмитрия Ивановича. Он улыбался, в глазах сверкали смешинки.
— Ну куда мне присесть-то можно, думаю сюда, напротив этого молодого человека, — и, с грохотом отодвинув стул, рухнул на него.
Трость, которую хотел поставить рядом, прислонив к столешнице, поехала, упала, загремев.
— Чур меня, чур меня, — перекрестилась Феня.
Она быстро собрала осколки супницы и убежала. Через минуту вернулась с тряпкой, замыла лужу, еще через минуту, уже повязав цветастый платок и накинув жакетку, заскочила попрощаться.
— Аграфена… — дрожащим голосом вслед произнесла Мария Федоровна. — Так как же?.. А гости?..
— Перепугал вашу прислугу, простите великодушно, — пробасил гость и вперился в меня взглядом.
Но вопроса не успел задать, дверь приоткрылась и в щель просунулась голова в картузе.
— Куда нам-то, Иван Васильевич? — спросил, как я понял по ушлой физиономии, приказчик.
— Да хоть в пекло, хоть на кудыкину гору, — прогремел дед голосом, которому позавидовал бы любой поп. — В прошлый раз где останавливались? Забыл? Память отшибло? Али поправить? — он поднял трость с пола и погрозил ею.
Приказчика будто ветром сдуло.
— Через час за мной заедешь, переговорю — отдыхать буду. И чтобы все в порядке было, как всегда, — прогрохотал вслед старик.
Обычно, когда слышишь такой шикарный бас, представляешь себе огромного, дородного человека. Но гость был худым, даже пожалуй, сухим до хрупкости человеком, и его внешность Дон Кихота диссонировала с басом-профундо.
Я уже понял, кто этот властный старик. Иван Васильевич Рукавишников собственной персоной.
— Ну что, внук, трясешься? — спросил он, сверля меня взглядом. — Трясется душа твоя пред последним испытанием господним⁈
— Ни одна душа не трясется перед страшным судом господним, — ответил я, прямо глядя в его лицо. — Вы сами-то не трясетесь?
— А что мне трястись? — удивился Рукавишников. — Ишь ты, какой⁈ А я то думал,
Чай не мне от тебя наследство получать.
Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.
— А ваше наследство получать, по большому счету, некому, — ответил ему, совершенно не смущаясь своего текущего возраста. Ответил как равный равному. — Кто у вас из наследников? Зять? Набоков? Ну-ну…
