Губин. Чу, орут: душа, души… Душат друг друга речами. И все — врут. Дерьмо! А поп огорчился коньяком — даже до слёз. Плачет, старый чёрт! Я у него гусей перестрелял.
Троеруков. Сядем здесь под портретом…
Губин. Не желаю. Тут всякая сволочь ходит.
Лисогонов. Скажите, Лексей Матвеич…
Губин. И не скажу. Больно ты любознателен, поди-ка, всё ещё баб щупаешь, а?
(Троеруков хохочет. Мокроусов открыл дверь направо, официант прошёл туда.)
Лисогонов. Лексей Матвеич — вопрос: помиримся с немцами или ещё воевать будем?
Троеруков (печально). Царя — нет. Как воевать?
Губин. Воевать — не в чем. Сапог нет. Васька Достигаев с Перфишкой Нестрашным поставили сапоги солдатам на лыковых подошвах.
(Ушли в гостиную направо. Мелания — крестится, глядя в потолок. Из зала выходят Нестрашный, Целованьев, затем — Достигаев.)
Нестрашный. Наслушался. Хватит с меня. Мать Мелания, ты тоже не стерпела?
Мелания. Я отсюда речи слышу, душно там. Что делается, Порфирий Петрович, а?
Нестрашный. Об этом — не здесь говорить. Ты бы заглянула ко мне. Завтра?
Мелания. Можно. Послал господь на нас саранчу эту…
Нестрашный. Надо скорее Учредительное собрать.
Мелания. На что оно тебе?
Нестрашный. Мужик придёт. Он без хозяина жить не может.
Мелания. Мужик! Мужик тоже бунтовать научен. Тоже орёт, мужик-то.
Нестрашный. А мы ему глотку землёй засыпем. Дать ему немножко землицы, он и…
Достигаев. Допустим, Перфиша, что глотки мы заткнули, живот мужику набили туго, а — что делать с теми, у кого мозги взболтаны? Вот вопрос.
Нестрашный. Это ты, фабрикант, опять про рабочих поёшь?
Достигаев. Вот именно! Я — фабрикант, ты — судовладелец, кое в каких делах мы компаньоны, а видно всё-таки, что медведи — плохие соседи.
Нестрашный. Перестань… Все знают, что ты прибаутками богат.
Мелания. В шестом-седьмом годах показано вам, как надо с рабочими-то… Забыли?
Нестрашный. Достигаев, кроме себя, ничего не помнит…
Достигаев (с усмешкой). Никак это невозможно — о себе забыть. Даже святые — не забывали. Нет-нет да и напомнят богу, что место им — в раю.
Мелания. Заболтал, занёсся! Научился кощунству-то у Егора Булычова, еретика…
Достигаев (отходя). Ну, пойду, помолчу, язык поточу.
Нестрашный. Иезуит. Ходит, нюхает, примеряется, кого кому выгодней продать. Эх, много такого… жулья в нашем кругу!
Мелания. Сильную руку, Порфирий, надобно, железную руку! А они — вон как…
(Выходит Губин, за ним Троеруков, Лисогонов.)
Троеруков. Не ходи…
Губин. Идём, я хочу речь сказать. Я им скажу, болванам…
(Увидал Нестрашного, смотрит на него молча. Тот стоит, спрятав руки с палкой за спину, прислонясь спиною к стене. Несколько секунд все молчат, и слышен глухой голос в зале: «Могучие, нетронутые, почвенные силы сословия, которое…»)
Губин (как бы отрезвев). А-а-а… Порфирий? Давно не встречались! Что, брат? Вышиб меня из градских голов, а теперь и тебя вышибли? Да и кто вышиб, а?
Мелания. Лексей Матвеич, время ли старые обиды вспоминать?
Губин. Молчи, тётка! Что, пёс, смотришь на меня? Боишься?
Нестрашный. Я дураков не боюсь, а на разбойников сила найдётся…
Губин. Не боишься? Врёшь!.. Помнишь, как Егор Булычов по морде тебя…
Нестрашный. Поди прочь, пьяница… (Замахнулся палкой.)
Мелания. Одумайтесь…
Губин (орёт). Ну, ладно! Давай мириться, Перфишка! Сукин сын ты… ну, всё равно! Давай руку. (Вырвал палку у Нестрашного.)
(Выскочил Мокроусов. Из двери буфета выглядывают люди, из зала вышел какой-то человек и строго: «Господа, тише!» Троеруков, сидя у стола, самозабвенно любуется портретом. Нестрашный хотел уйти в зал, — Губин схватил его за ворот.)
Губин. Не хочешь мириться? Почему, а? Что я — хуже тебя? Я, Лексей Губин, мужик самой чистой крови-плоти, настоящая Россия…
Нестрашный. Пусти, собака…
Губин. Я тебе башку причешу!
Мокроусов (хватая Губина за руку). Позвольте… Что же вы делаете!
Мелания (людям в дверях буфета). Разнимите их, не видите, что ли?
Губин (оттолкнув Мокроусова). Куда лезешь? На кого руку поднимаешь, а?
(Нестрашный пробует вырваться из руки Губина — безуспешно. На шум из зала, из буфета выходят люди, в их числе — Достигаев с какими-то бумагами в руке. Из зала поспешно проходит Бетлинг под руку с Жанной, она испугана.)
Елизавета (как всегда, весёлая, подбежала к мужу, спрашивает). Неужели дерутся?
(Он машет на неё бумагами. Мокроусов ударил кастетом Губина снизу по локтевому сгибу.)
Губин (охнув, выпустил Нестрашного, орёт). Это — кто меня? Кто, дьяволы? Губина? Бить? (Его хватают за руки, окружают, ведут в буфет, он рычит.) Подожгу… Жить не дам…
(Из зала сквозь толпу появляется Ольга Чугунова, древняя старуха, в тёмных очках, её ведут под руки сын Софрон, лет за 50, и другой, Константин, приблизительно такого же возраста. Оба в длинных, ниже колен, сюртуках, в нагольных сапогах. На публику эти мрачные фигуры действуют подавляюще.)
Мелания. Здравствуй, Ольга Николаевна!
Чугунова. А? Кто это? Мелания, кажись? Стойте, дети! Куда пошёл, Софрон?
Софрон. Кресло вам, маменька.
Чугунова. Константин подаст, я тебе не приказывала. Что, мать Мелания, а? Делается-то — что? Гляди-ко ты: нотарусы да адвокаты купечеству смирненько служили, а теперь даже и не в ровни лезут, а командовать хотят нашим-то сословием, а? Воеводами себя объявляют… Что молчишь? Ты у нас бойкая была, ты — умная, хозяйственная… Не чужая нам плоть-кость…
Мелания (хрипло). Что я скажу?
Елизавета (мужу). Какая противная старушка-то…
Мелания (очень громко). Говорила я, говорю…
Достигаев. Её, старушку эту, весь город боится.
Чугунова. Кричи! Криком кричи! В колокола ударить надо. Крестный ход вокруг города надо…
Елизавета. Глупости какие! Идём?
Достигаев (берёт её под руку). Пошли… Ох, Лизок! Взглядов нет, взглядов!
Чугунова. Всё кричите… Всем миром надо кричать.
М-елания. А где он — мир? Нет — мира…
Занавес
Действие второе
В доме Булычова. Поздний вечер. Столовая. На столе — самовар. Глафира шьёт рубаху. Таисья перелистывает комплект «Нивы» в переплёте.
Таисья. Это в сам-деле есть такой город Александрия, или только картинка придумана?
Глафира. Город есть.
Таисья. Столица?
Глафира. Не знаю.
Таисья. А у нас — две столицы-то?
Глафира. Две.
Таисья. Богатые мы. (Вздохнув.) А — какие сволочи!
Глафира (усмехаясь). Сердитая ты девица…
Таисья. Я-то? Я — такая… ух! Я бы всех людей спугала, перепутала сплетнями да выдумками так, чтоб все они изгрызли, истерзали друг друга.
Глафира. Это зачем же надо?
Таисья. Так уж… Надо!.. Картинки-то вот выдумывают хорошие, а живут, как псы собачьи.
Глафира. Не все люди — одинаковы, не все на твою игуменью похожи.
Таисья. Для меня — одинаковы.
Глафира. Тебе, Таисья, учиться надо, надо книги читать.
Таисья. Не люблю я читать.
Глафира. Есть книжки очень хорошие, про хозяев, про рабочих.
Таисья. Я — не рабочая, да и хозяйкой не буду, — кто меня замуж возьмёт? А девицы — не хозяйствуют. Читать меня — боем учили. И розгами секли, и по щекам, и за волосы драли. Начиталась. Псалтырь, часослов, жития… Евангелье — интересно, только я в чудеса не верю. И Христос не нравится, нагляделась я на блаженных, надоели! (Пауза.) Ты что скупо говоришь со мной? Боишься, что я твои речи игуменье перенесу?
Глафира. Я не боязлива. Я — мало знаю, оттого и молчу. Ты бы вот с Донатом поговорила.
Таисья. Какой интерес, со стариком-то…
Донат (с топором в руке, с ящиком плотничьих инструментов подмышкой). Ну, починил. А на чердаке — что?
