(Шура взволнованно ходит. Рябинин, взглянув на неё, подмигивает Глафире, та неохотно усмехается.)
Глафира. Кушайте. (Пошла за водкой.)
Рябинин. Нацеливаюсь. Вот докурю и начну. (Шуре.) Хороший старикан — Донат! Прозрачный старикан. Продумал, пропустил сквозь себя кучу вреднейшей ерунды и — достиг настоящей правды. Во Христа веровал, в хозяев и царей, во Льва Толстого. «Для бога жил — толка не вышло, говорит, теперь попробую для бедных людей жить». Простой егерь, испытал власть помещика. Воля у него была к правде, и взнуздал он волю отлично! (Шура подошла к столу, села. Глафира принесла водку.) Хорошо он с молодёжью говорит, с рабочими. Самые трудные мысли от него легко входят в людей. (Указывая пальцем на Глафиру, Шуру, на себя.) Ты — сработал, я — купил, ей — продал, кто нажил? Я нажил! Ловко?
Шура. Этому учит Маркс.
Рябинин. Не только этому и не совсем так, но — именно это надобно понять прежде всего.
Глафира (вполголоса). Таисья идёт.
Шура. Ах… чёрт!
Глафира. Вы при ней поосторожнее.
Рябинин. Соображаю.
Таисья. Темно как!
Рябинин. Мы освещаемся мыслями, беседуем.
Таисья. А вы кто будете?
Рябинин. Водопроводчик. Молодая хозяйка чай пить пригласила меня.
Таисья. Александра Егоровна не хозяйка, хозяйка-то — Варвара, старшая сестра её.
Шура. Нижний этаж — мой и матери.
Рябинин. Так. Значит, ошибся я? Ну, что же? Теперь, заметно, молодёжь собирается хозяйничать везде, вот я и ошибся.
Таисья. Это — которая развращённая молодёжь-то, у которой ни бога, ни царя.
Рябинин. Вот что-о? А вы, значит, в бога верите?
Таисья. Конешно. А ты — нет, что ли?
Рябинин. Я как-то так… Неудобно как-то верить, бог у нас… сомнительный! Незаконнорождённый будто…
(Шура усмехается.)
Таисья. Ну, что это ты говоришь!
Рябинин (размышляет). Выдали девушку за старика Иосифа, а родила она как будто от архангела Гавриила…
Таисья. От бога-отца — что ты!
Рябинин. Да ведь он — бесплотен, бог-отец-то! Мы о Христе говорили, о боге, который пил, ел, по земле ходил. В местах, откуда я родом, на незаконнорождённых нехорошо смотрят. А у вас как?
(Шура хохочет, Глафира шьёт, наклонив голову.)
Таисья (ошеломлена, переходит на «вы»). Лысый вы, а… какое еретическое говорите!
Рябинин. Ну, что же особенное сказал я? Думаешь, думаешь… Все твердят: бог, бог, — а друг на друге верхом ездят.
Таисья. Бог… незаконнорождённый! Страшно слушать. В такое лютое время…
Рябинин. По-моему, в такое время надобно бесстрашным быть.
Таисья. Страшные вы все! Даже и старики. Будто не русские. Русские-то смирные.
Глафира. Это — смирные перетряхнули монастырь-то ваш?
Таисья. Там — солдаты были, они — с голода!
Рябинин. А если б голодные рабочие были?
Таисья. У рабочих-то ружей нет.
Рябинин. Значит — за малым дело, за ружьями? Так что, если голодный народ достанет ружья да потревожит сытых, богатых…
Таисья. А — мне что? У меня ничего нет. И не будет.
Тятин (входит). Игуменья приехала.
Шура. Чего же вы испугались?
Тятин. Я сообщаю неприятную новость.
(Таисья быстро уходит.)
Рябинин. Это — знаменитая Меланья?
Глафира. Да.
Рябинин. Может — мне уйти, а?
Шура (горячо). Почему?
Глафира. Таисья скажет игуменье…
Шура. Ну, и что же?
Рябинин. Что — скажет? Я — водопроводчик.
Тятин. Это — для детей. Она, вероятно, видела вас где-нибудь.
Рябинин. Значит — исчезнуть надобно? Эх, чёрт… А Донат сказал, что у вас ночевать можно…
Шура. Можно, можно! Глаша — на чердаке, да?
Глафира. Там — хорошо, только не топлено.
Рябинин (Шуре). Ну, решайте: уходить или оставаться.
Шура. Оставаться! Послушайте, вы — замечательный! Я не думала, что вы такой хитрый, весёлый… такой простой… как шар! Я…
Рябинин (Тятину). Расхвалила, точно покойника…
Шура. Страшно рада, что вы такой!
Рябинин. И я рад, что не хуже.
Глафира. Пойдёмте. Я вам кушать туда принесу.
Рябинин. Минуточку. Товарищ Тятин, — листовку вы написали слишком мягко да и вычурно! Ведь это — не для студентов. Надо писать так, чтоб малограмотный понял и безграмотному смог всё точно рассказать. Чуете? И — вот что. Этот ваш — Любимов, что ли? — дрянь! Он — кто? Студент?
Тятин. Коммерческое училище кончил.
Рябинин. Дрянь. На лесопилке какой-то попик, замухрышка, выступал, очень злой, так ваш приятель…
Тятин. Он не приятель мне.
Рябинин. Ну, — всё равно! Он предложил мне пристрелить попа. Спрашиваю: зачем? Для возбуждения храбрости, говорит. Вот, — свинья! Для возбуждения храбрости, идиот! Вы его отшейте, нам таких — не надо! Обязательно — к чёрту! К эсерам… Ну, я готов на чердак… (Уходит с Глафирой.)
Шура. Какой… милый! Вот — настоящий!
Тятин. Готово.
Шура. Что? Что готово?
Тятин. Опьянение восторгом.
Шура. Что это значит?
Тятин. Это значит, что отец ваш был сумасброд.
Шура. Не смейте об отце!
Тятин. И сумасбродство отца передалось вам.
Шура. И что же?
Тятин. Вы избалованная, капризная девица.
Шура. Купеческая дочь. Ну-с?
Тятин. Вы не хотите серьёзно учиться…
Шура. Это мне уже говорили сегодня. Ещё что?
Тятин (махнув рукой). Бесполезно говорить. До свиданья.
Шура. Тятин, — становитесь на колени.
Тятин. Что?
Шура. Станьте на колени.
Тятин. Зачем? Что такое?
Шура. Станьте. Живо! А то — начну посуду бить, заору на весь дом и вообще… наделаю ужасов. Ставай!
Тятин. Конечно, вы можете наскандалить…
Шура. Ставай на колени, Степан Тятин! (Толкает его.)
Тятин (опускаясь). Напрасно вы делаете из меня шута…
Шура. Повторяйте за мной: «Шура, я тебя люблю…»
Тятин (угрюмо). Перестаньте дурить. Уеду я из этого проклятого города!
Шура. Повторяйте: «Я люблю тебя, Шура, дефективная купецкая дочь, взбалмошная девица…»
Тятин (хочет подняться). Да перестаньте же… с ума вы сошли!
Шура (с яростью). «Люблю, но жульнически боюсь сказать тебе это!» (Толкает его в плечи.) Не сметь подниматься! Повторяй: «Я благодарю тебя за то, что ты меня заставила…»
Тятин. Идите вы к чёрту!
Шура. Сейчас начну бить посуду! Считаю до трёх, раз…
(Шум в прихожей, кто-то запнулся.)
Шура (уходя, грозит кулаком). Это не кончено! Это повторится.
Достигаев (в двери). Ты что это, Степаша, ползаешь?
Тятин. Потерял…
Достигаев. Что — потерял?
Тятин. Н-не знаю. Вынул платок, а оно упало. В общем — чепуха…
Достигаев. Похоже. Да, да, — если карман полон — не знаешь, что теряешь. Как живём? Жарок у тебя, температурка?
Тятин. Голова… немножко… В общем — ничего…
Достигаев. Немножко голова-то? Ну, это — пройдёт. Раньше ты по правде да по чести говорил, а теперь всё говоришь в общем. Новеньким присловьем обзавёлся. А — в чём, в общем? Мы все будто в общем живём.
Тятин (угрюмо). Чаю — хотите?
Достигаев. Благодарствую. Самовар-то холодный. Павлин рассказывает, что в Петрограде неладно, — ты ничего не слыхал?
Тятин. Нет.
Достигаев. Наверно, слышал, да сказать не хочешь. Мелания — приехала? (Тятин кивает головой.) Имею желание видеть Меланию. А ты, Степаша, к большевикам приспособился, к пр-ролетариям? Ну — как? Удобно с ними?
Тятин. Подите вы к чёрту!
Достигаев. Зачем сердиться, душа моя? Сам — к пролетариату, а меня — к чёрту? (Идёт.) Рыба ищет — где глубже… селёдка — где солонее…
Тятин (стоит, окаменев. Бормочет). Дурак ты, Степан… До слёз дурак… (Сел к столу, налил чаю в стакан, захлопнул «Ниву».)
