Читаем без скачивания Невинные - Магдален Нэб

— Хорошо. Спасибо.

— Итак: данные Форли, рабочие часы в Боболи, передвижения Эспозито. Если из этих фактов можно извлечь алиби, то я вам его добуду, но если нет... Сады так близко отсюда, и если Эспозито отсутствовал хотя бы полчаса...

Лоренцини поднялся.

— Подождите! — словно бы очнулся инспектор. Надо его задержать. Он еще ему нужен. — Я хотел узнать, как там... — Что — как там? Нужно его задержать. В его усталой голове закружились картинки, калейдоскоп бесполезных образов: рабочий с тележкой в клубах сигаретного дыма, эта мегера со своей сумкой и ее криво накрашенные глаза, расписание нарядов для дежурства на матче по средневековому футболу, Нарди... — Нарди.

— А что с ним?

— Ничего. Я все это взвалил на вас. Просто хотелось узнать, как у него дела.

— О, там все тихо. Кажется, я докопался до сути проблемы. Я говорил с мясником и с соседями.

Продолжай говорить... Продолжай... Как все путается у него в мозгах! Он был такой умный, а теперь его мозги...

— В общем, есть одна женщина — я не знаю, знакомы ли вы с ней, она вовсе недурна собой. Она не похожа на обычную местную домохозяйку, а скорее на Клаудиу Кардинале, которая играет роль домохозяйки в кино, если вы понимаете, о чем я. Смешно, но ее зовут Клаудиа.

— Знаю я ее. Такая не первой свежести красавица. Вечно ходит в стоптанных туфлях. Муж у нее толстый коротышка, на вид в два раза ее старше.

Два профиля, смотрящие в разные стороны... Стоило ему отвлечься, как появлялось ощущение, что он едет в поезде и в теле отдается ритмичный перестук колес. Неужели он засыпает? Надо слушать Лоренцини.

— И она мне сказала, что вся эта история произошла у нее на глазах: «Лучше любой мыльной оперы, скажу я вам. Я пропустила почти всю драку, но успела подойти к окну, чтобы увидеть, как их разнимают и как Монику увозят на «скорой помощи». И надо же было додуматься вызвать «скорую» из-за пары царапин! Она и правда попадет на телевидение?»

Я сказал ей, что нас это не касается, пока дело не дошло до суда, и что я надеюсь отговорить ее от этого, потому что они долгие годы неплохо ладили, ссорясь только изредка.

— А она что думает по этому поводу?

Пусть он говорит. Его пока нельзя отпускать...

— Примерно то же самое. По ее словам, вначале Моника и Констанца ревновали Нарди друг к другу, но потом привыкли и даже иногда сходились, чтобы обсудить его недостатки. Одно время он очень сильно пил, чуть было не спился, но совместными усилиями они положили этому конец.

— Бедняга... Почему бы вам не присесть?

— Я не могу. Уже поздно, и мне нужно домой. А вы, разве вы не говорили, что ваша супруга ожидает вас сегодня раньше обычного? Уже второй час. Ну ладно, раз я начал, то уж закончу. Она сказала, что эта стычка была другого рода. Вроде как не из-за любви, а из-за денег.

Инспектор встал, не сводя пристального взгляда с Лоренцини:

— Из-за денег? Каких денег? Разве у кого-нибудь из них есть деньги?

— Нет. Но Нарди получает пенсию, довольно солидную, так как он всю жизнь проработал на железной дороге.

— И что?

— И Моника требует половину для себя. Она говорит, что он проводит не меньше времени — пользуясь горячей водой, отоплением и электричеством — в ее квартире, чем у себя дома, что не вполне соответствует истине, и в ее постели, чем в постели Констанцы, что истине соответствует. Мать Моники, конечно, получает пенсию по старости, но ей уже под девяносто. Монике приходится задумываться о будущем. Знаете, у нее есть основания. Они, наверное, уже двадцать лет вместе.

— Да, но...

— Монике необязательно было оставаться вдовой. Говорят, она могла бы уже три раза выйти замуж.

— Не сомневаюсь. Чего мне не понять, так это что женщины находят в Нарди.

— Говорят, что он лучше выглядит, когда надевает протезы.

— Но он никогда их не надевает!

— Да. Так или иначе, Констанца предупредила, что если он отдаст свою пенсию — или половину пенсии, — то пусть убирается вон из ее дома.

— Хм-м... Мне нужно идти. Тереза...

Он прошел мимо стоящего неподвижно Лоренцини. Он смутно догадывался, что тот недоуменно хмурится ему вслед, но это не имело значения. Нужно было двигаться дальше. Он был по-прежнему измотан и удручен из-за Эспозито, но внутри, в глубине души, он ощущал покой.

Глава девятая

Журчание болтовни за обедом действовало на него умиротворяюще. Он чувствовал на себе взгляд Терезы, но она старалась его не беспокоить, только звала иногда нежным голосом:

— Салва...

— Что?

Это потому, что мальчики что-то спрашивали, смотрели на него, ожидая ответа.

— Там видно будет... — неопределенно отвечал он. Или: — Спросите у мамы...

Позже они пили кофе, сидя на прохладном кожаном диване в гостиной, и смотрели последние известия. Он откинулся на спинку и задремал, продолжая сквозь дрему слышать напористый голос диктора. Также он чувствовал мелкие движения Терезы, которая что-то шила. Временами его начинало качать в поезде, в утомительной, бесконечной поездке, но, когда его голова упала набок, на теплое плечо Терезы, он успокоился. Он проснулся примерно час спустя, чувствуя себя освеженным. Мальчики ждали за дверьми гостиной, им было велено не шуметь, потому что папа не спал всю ночь. Они молча посмотрели на него, с надеждой в глазах. Чего им надо?

— Мама разрешила нам пойти, но только не одним. Она сказала, что только если ты нас поведешь.

Это говорил Джованни, что было странно. Тото всегда выступал заводилой в их совместных затеях. Но о чем они?

— Мы хотели пойти со всеми. У нас целая банда из школы. Но мама сказала, что на финале всегда опасно, потому что потом бывает драка.

Ах, это средневековый футбол!

— Хм.

— А с тобой — можно.

— Ладно, посмотрим.

— Ну папа! Ты всегда говоришь «посмотрим», а сегодня день святого Иоанна! Мой день рождения и именины и «белые» играют, и мы в жизни не были на финале, никогда!

— Я знаю. Мы обсудим это позже. — Он открыл дверь в спальню, собираясь переодеться, но остановился, потому что услышал голос, звучащий в голове: «Если не поливать цветок, он засохнет. Он не может ждать».

Ах, вот оно что — Тото был рядом, будто снова ставший маленьким, пусть и на мгновение. Он молчал, но он стоял здесь, поддерживая брата, хотел чего-то от отца и больше не сидел, плача, в своей комнате.

Положив свои большие руки им на плечи, он пообещал:

— Я куплю билеты для всех нас и для мамы тоже, потому что сначала мы пойдем к Лапо и закажем вкусный ужин.

— А торт и шипучка будут? — Темные глаза Джованни стали такими же огромными, как у самого инспектора.

— Конечно, и торт, и шипучка. Ведь сегодня твой день рождения и именины, верно? А теперь дайте мне переодеться, потому что мне нужно возвращаться на работу.

Оттого что в маленькой задней комнате у Лапо не было окон, там горели лампы, освещая картины местных художников, ряды бутылок на полках, стопки белых тарелок. Но желтого света, который они давали, не хватало, чтобы освещать темные углы. Сдвинутые к стенам столы под темно-зелеными скатертями, угрюмые лица, повернутые к инспектору, придавали собранию похоронный вид. Лапо собрал всех соседей, пожелавших прийти, и теперь предлагал каждому бокал «Вин санто». В этот тихий послеполуденный час в комнате пахло только вином, сигаретным дымом и кофе.

— Инспектор говорит, что они в конце концов должны будут отправить нашу малышку Акико к ее семье в Японию, так что сегодня мы собрались вроде как с ней попрощаться. Она всегда любила «Вин санто». Давайте теперь послушаем, что нам расскажет инспектор.

— Для начала хочу вас предупредить, что я сегодня не спал всю ночь, вы уж простите, если я буду слегка... К тому же это такое тяжелое дело. Я уверен, вы поймете, что... В общем, если что-то будет непонятно, задавайте вопросы.

Люди были в серых или черных рабочих куртках, фартуках, комбинезонах. Волосы Сантини были повязаны обычным лоскутом.

Гварачча пристально вглядывался в лица, и в ближние, которые он хорошо видел, и в дальние в тени. В людях еще чувствовалось недоверие, но они были готовы слушать. Они давали ему шанс. И потому, положив свои большие ладони на колени, он начал:

— Я знаю, что многие из вас решили, будто я пытаюсь оградить Эспозито от всего происшедшего, даже имени его упоминать не хочу, и проявили понимание и такт. Тогда я этого не понял, а сейчас хочу поблагодарить, то есть сказать спасибо за доверие. Вы полагались на меня, считая, что я сделаю все как надо, но, когда я не сделал... вы почувствовали, что вас предали. Для тех из вас, с кем я еще не говорил: я не знал об Эспозито и Акико. Я прошу вас поверить. Понимаете, он служил у нас не так уж давно. Когда попадаешь в казарму, то все близкие — друзья, семья — оказываются за ее стенами, где-то далеко. И остаешься один: тебе нельзя близко сходиться с подчиненными, а начальство не всегда готово заниматься твоими проблемами...