Они шли по огромной равнине, и луна поднялась уже высоко.
Наконец они вновь подошли к краю земли, где снова были высокогорные озера, ручьи, пруды, где снова было море. Пройдя мимо опустевших ферм с садами, они пошли дальше по краю воды.
— Там, где лебедь-долгожитель плывет, покачиваясь и изогнув свою длинную шею, — сказала Эйлин, и это был первый лебедь, которого она увидела. Он медленно скользил в лунном свете по глади озера.
— Там, где чайки мечутся над берегом, хохоча, — подхватил Рендер, — и хохот их так похож на человечий.
И хохот раздался в ночи, но он не был похож ни на смех чайки, ни на смех человека, потому что Рендер никогда не слышал хохочущих чаек. Кудахтающие звуки, которые он извлек из сырой необработанной эмоции, сделали вечерний воздух холодным, неуютным.
Он заставил воздух потеплеть снова, подсветил темноту серебристым свечением.
Странный смех сошел на нет, замер. Подобие чайки, вспыхивая серебристым исподом крыльев, унеслось в сторону моря.
— Ну вот, — сказал Рендер, — это почти все на сегодня.
— Но ведь еще много, так много осталось! — возразила Эйлин. — Ведь вы так хорошо запоминаете меню. Неужели вы сейчас ничего больше не вспомните? Я помню еще кое-что о куропатках, которые на ночь усаживаются в кружок, выставив наружу головы, о хохлатой желтой цапле, по ночам охотящейся на крабов в тине, и о темном кузнечике, что сидит на ореховом дереве над колодцем, и…
— Прекрасная память, — сказал Рендер. — Превосходная. Даже, пожалуй, слишком.
Они шли сквозь лимонные и апельсиновые рощи, еловые леса, там, где охотилась цапля и где кузнечик распевал свою песенку, сидя на ореховом дереве над колодцем, и где куропатки спали, сидя кружком и выставив головы наружу.
— Вы назовете мне всех этих животных в следующий раз? — спросила Эйлин.
— Да.
Она свернула на тропинку, ведущую к ферме, открыла дверь, вошла. Рендер с улыбкой последовал за нею.
Внутри была тьма. Плотная, беспросветная тьма, какая может быть только в абсолютной пустоте. В доме не было ничего. Вообще ничего.
— Что случилось? — донесся откуда-то голос Эйлин.
— Несанкционированное вмешательство в сценарий, — ответил Рендер. — Я уже собирался опустить занавес, но вы захотели, чтобы представление продолжалось. Тогда я решил не делать вам больше никаких подсказок.
— Мне не всегда удается контролировать это, — произнесла Эйлин. — Извините. Давайте вернемся. Я уже взяла себя в руки.
— Нет, пойдем дальше, — сказал Рендер. — Свет! Они стояли на высоком холме, и вокруг ущербного месяца кружились стальные летучие мыши. Вечерний воздух был холодным, и резкие, каркающие звуки доносились с мусорных куч. Не деревья, а стальные столбы раскинули вокруг свои намертво прикрепленные ветви. Вместо травы под ногами расстилалось зеленое пластиковое покрытие. Огромный пустынный хайвей тянулся внизу.
— Но… где мы? — спросила Эйлин.
— Вы только что побывали в «Песни-О-Себе», — ответил Рендер, — и вложили в нее столько нарциссизма, сколько смогли. Ничего странного, впрочем, в этом нет. Разве только то, что вы слегка перестарались. Теперь, я думаю, пора несколько сбалансировать ситуацию. Иначе я просто разорюсь, если каждый раз буду только и делать, что рассказывать сказки.
— Что вы намерены…
— Как насчет «Песни-Не-О-Себе»? — И он хлопнул в ладоши.
— …Там, где пересохшие равнины Даст-Баула алчут воды, — произнес чей-то голос. Эйлин и Рендер шли вперед, кашляя.
— … Там, где все живое погибло в загрязненных водах рек, — продолжал голос, — и пена их цвета ржавчины.
Они шли по берегу зловонной речки; Эйлин зажимала нос, но и это не могло помешать ей чувствовать зловоние.
…Там, где леса сведены под корень и пейзаж напоминает ад.
Они шли, обходя пни, наступая на обломанные сухие ветви; мертвая листва шуршала под ногами. Зловещий, изъязвленный лик луны, словно подвешенный на тонкой нити, угрюмо глядел на них с черных небес. Словно великаны, шли они между пней по голым пустошам, где когда-то шумели бескрайние леса. Под покровом сухих листьев земля покрылась глубокими трещинами.
…Где шахты — как обескровленные артерии в выжженной плоти Земли.
Огромная свалка машин простиралась перед ними. Погребальными курганами высилась во тьме развороченная земля. Провалы и ямы были наполнены чем-то, напоминающим сгустки черной крови.
…Пой, Жестяная Муза, ты, что показала древним пастухам, как стройный и прекрасный мир возникает из Хаоса, или, ежели смерть приятнее твоим очам, гляди — вот величайшее из кладбищ земных!
Они стояли на вершине холма, озирая груды металлического лома. Здесь были тракторы, бульдозеры, экскаваторы с их некогда мощными, а теперь бессильно замершими ковшами и гусеницами. Горы металла — ржавого, искореженного, ненужного. Станины, рамы, лопасти, корпуса, стрелы подъемных кранов — все было погнуто, сломано, сплющено. Могильным холмом, Землей Горшечника было это место для стальной плоти машин.
— Что это? — спросила Эйлин.
— Свалка, — ответил Рендер. — Эту сторону жизни Уолт позабыл воспеть. Это то, что подмяло под себя нежную траву его лугов и лесов, а сами леса свело под корень.
Они пошли через свалку машин.
— Впрочем, в каком-то смысле меня сюда тянет, — добавил Рендер. — Вот этот бульдозер, например, сровнял с землей древнюю индейскую усыпальницу, а этот свалил самое старое дерево на нашем континенте. Вот этот экскаватор прорыл канал, чтобы отвести реку, затопившую и превратившую в пустыню прекрасную зеленую долину. Вот этот кран рушил стены домов наших предков и возводил перекрытия уродливых башен, выросших на их месте…
— Вы очень несправедливы, — сказала Эйлин.
— Конечно, — кивнул Рендер. — Стремясь к малому, всегда замахиваешься на большое. Вспомните, я взял вас туда, где пантера скачет по ветвям, где гремучая змея на камне греется, подставляя солнцу каждую чешуйку, где аллигатор, в бугорчатой броне, в трясине дремлет. И помните, что я ответил, когда вы спросили: «А для чего это?»
— Вы сказали: «Природа — не всегда идиллия».
— Верно, и, когда вы снова попробовали перехватить у меня инициативу, я решил, что лучше дать вам понять, что в мире, помимо удовольствия, есть еще и боль. Мне кажется, вы уже и сами уловили, что именно не в порядке.
— Да, я понимаю. Но как выглядит эта дорога в ад, вымощенная нашими благими намерениями? Какая она — белая или черная?
— Ни то и ни другое, — ответил он. — Серая. Пройдем еще немного.
Они обогнули груду пустых банок, бутылок и пружинных матрацев. Нагнувшись, Рендер откинул выступающую крышку люка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
