всех! Одна из женщин крикнула: «Цыбак, ты с ума сошел, не тронь парня!» Но отец пришел в дикую ярость, глаза вылезли из орбит, он тяжело дышал и снова занес руку. Тут Вило отскочил и бросился бежать. Опомнившись, остановился. Лицо его горело, горело от пощечины и от взглядов всех тех, кто это видел. А это было ужасно. Что он, какой-нибудь сопляк? Ведь он настоящий тракторист, работает с полночи. Как же так могло случиться, что на глазах у всех отец ударил его, как…
Его лицо горело. А еще больше горело в нем желание бросить все и убежать куда глаза глядят, именно убежать, потому что спорить с отцом — бригадиром Цыбаком или председателем Моучкой… Да разве они его поймут? Голова твердила — «беги!», а ноги не двигались. За своей спиной он услышал голос отца: «Иди сюда, паршивец!», услышал, но не повернулся. Он не делал ни шага, стоял словно прикованный и слушал, что говорил отцу председатель: «Знаешь, Михал, такого парня бить нельзя!» Потом председатель подошел к Вило, взял его за руку и сказал: «Пойдем, Вило. Он тебя не тронет. Я не допущу». Вило хотелось крикнуть: «Он меня уже ударил, а вы такое допустили», но он снова промолчал и позволил вести себя за руку, как малого ребенка. Потом он облокотился на прицеп и застыл как изваяние. Женщины начали погрузку, отец помогал им, он пыхтел как паровоз, поднимая огромные тяжести, будто хотел отыграться на кукурузе, но сыну не сказал ни слова, и все молчали, как на похоронах.
Только когда прицеп был нагружен, председатель положил руку на плечо Вило и сказал: «Возвращайся быстрей!» Вило включил мотор, и, когда трактор тронулся, он услышал, как женщины напустились на отца, а тот стоял словно по стойке «смирно», как до этого стоял Вило, когда отец спрашивал его, откуда он едет.
Согнувшись, сидел Вило за рулем, в голове было пусто, ни «Барборка» и никакая другая мелодия не вспоминались ему, душа была полна протеста и стыда. Он получил сегодня две пощечины: одну там, от тех городских девушек, вторую здесь, от отца, от собственного отца на глазах у всей бригады. «Оставлю трактор во дворе и убегу куда-нибудь подальше, пусть будет что будет», — размышлял он в пути, хотя прекрасно понимал, что трактор он не оставит, что никуда не сбежит, что поедет в поле, потому что ему надо отвезти еще два прицепа кукурузы. От всего этого он чувствовал себя совершенно несчастным и абсолютно бессильным. Дорога убегала медленно, и еще медленнее тянулось время, пока сгружали кукурузу. Где те счастливые времена, когда он учился в училище, как там было весело, никто не давал никому никаких пощечин, а тут вдруг отец… перед всеми…
Последний прицеп кукурузы он привез уже в темноте. Лужи поблескивали как стеклянные глаза. Снова начало накрапывать. Он больше не мог стоять и ждать. Его окружали женщины и девушки, которые все видели, видели, как отец влепил ему пощечину, и оставаться здесь было выше его сил. Лицо снова пылало. Он собрался с силами и пошел. В воротах двора заметил, что председатель следит за ним, но ему уже было все равно. Он шел, шел именно сюда, ему хотелось утопить в себе все, смыть с души эту пощечину. И вот теперь он сидел за грязным столом, но душа его и лицо продолжали гореть. «Йогана, Йогана, дай еще стопку водки, Барборка, Барборка, отвори окошко, — бормотал он про себя. — Те девушки хотели только того, чтобы я их возил, а отец думает, что я все еще сопляк».
— Чего ты бормочешь, Вило? — подошла Йогана.
— Еще одно пиво, Барборка…
— Ты что? Какая Барборка? — рассмеялась девушка в белом фартучке.
— Все равно. Быстрей!
Йогана повернулась и исчезла. Он опять остался один за залитым пивом столом. Сколько человек должен выпить, чтобы смыть пощечину, чтобы забыть о ней? Наверное, надо напиться так, чтобы потерять сознание, чтобы ничего не воспринимать, ни о чем не помнить, тогда и пощечина перестанет существовать.
Он начал водить пальцем по разлитому на столе пиву, соединяя небольшие лужицы вместе, подгоняя пиво из одной лужицы в другую. В конечном итоге у него получилась одна большая лужа, похожая на голову, но на чью — отца или председателя?
— Йогана!
Вило поднял мутные глаза. Это, кажется, не Йогана, а та черноволосая девушка с глазами-звездочками, да нет, не она это, а Йогана. Только в руках у нее нет кружки, и ведет она председателя и отца. Вило вздрогнул, хотел вскочить, запротестовать, но ему недоставало сил. Чего им надо, черт возьми, почему они не оставят его в покое, хотя бы сейчас?
— Пошли домой, Вило! — взял его за руку председатель, но Вило выдернул руку, ответил:
— Никуда я не пойду, уйдите!
— Пойдем, — упрашивал его председатель, потом повернулся к отцу, сказал:
— Чего ты стоишь, как… Скажи чего-нибудь!
Отец переминался с ноги на ногу и молчал. Бригадир Цыбак не знал, что сказать! Вило чувствовал, что отец сам не свой, и вдруг ему стало жаль его. Отец даже слова произнести не может. Сейчас Вило способен был бы с ним схватиться, сейчас у него появилась смелость, но если бы перед ним не стоял несчастный человек, если бы этот человек ругался, размахивал руками, если бы это был бригадир Цыбак, а не его отец.
— Пошли домой, уже поздно!
Наконец-то отец выдавил из себя эти слова, именно выдавил, и Вило показалось, что тот сказал не «пошли домой», а «забудь о пощечине».
Вило медленно поднялся, ноги словно деревянные, перед глазами круги, но он собрался с силами, с минутку постоял и пошел.
— Пока, Барборка, — сказал он Йогане, и девушка весело засмеялась.
Пер. со словацкого Т. Мироновой.
Владо Беднар
ИНДИЙСКИЙ КЛЮЧ
В нашей школе учатся две выдающиеся личности, перед которыми шляпу долой, если вы ее, конечно, носите. Я имею в виду двух настоящих спортсменов, которых признают все. Естественно, я не могу отнести сюда какого-нибудь Мишу Стругара. Он ненавидит скрипку, а должен ходить в музыкальную школу и играть на всех праздниках и вечеринках. От его игры у всех вянут уши и портится настроение.
Но зато Петр Крошлак и Анди Вейс — выдающиеся спортсмены! Крошлак играет за «Славию» в хоккей, у него дома настоящий хоккейный костюм и две пары никелированных канад. Теперь, когда наконец стало подмораживать, на Дунайской в парке поставили борта, и мы ходим туда каждый вечер и помогаем заливать каток.
За это
