в порядке, но сегодня это была тяжелая работа, работа до полного изнеможения, так что после последней ездки он едва держался на ногах.
Был уже полдень, сквозь низкие тучи временами проглядывало солнце, но кооперативный двор выглядел уныло (даже солнце ему не помогло!) — повсюду липкая грязь, черные лужи, на всех, кто тут работал, — резиновые сапоги, которые месили и разбрызгивали мутную жижу. Вило стоял, прислонившись к мокрой стенке сарая, курил и исподлобья поглядывал, как с прицепа сбрасывают последнюю свеклу, слава богу, последнюю, думал он, потому что чертовски устал, едва стоял на ногах, и глаза слипались. Наконец-то отгонит он «Божену», и сам завалится вздремнуть немножко. Впервые он так умаялся, это было свыше его сил. И ему вспомнились дни, проведенные в училище: вот где была не жизнь, а малина, работать до упаду там не приходилось. Но сейчас он не унывал, хотя и ноги у него тряслись, и руки от усталости потеряли чувствительность. В груди разливалось какое-то тепло, оно согревало его, это было нечто неопределенное, но приятное, словно прошедшая трудовая ночь, горы свеклы, выбоины на дорогах помогли стать ему настоящим мужчиной. Олл райт, все закончено, теперь можно и вздремнуть!
Женщины сбрасывали свеклу с прицепа вниз, а потом в сарай через открытые ворота. Еще немного, и он отведет трактор в сторону, может быть, на минутку забежит выпить пива, потому что во рту все пересохло, и потом ляжет отдохнуть. Есть ему не хотелось, только пить, только смочить пересохшее горло.
Пока все это вспоминалось ему, он механически протягивал руку к кружке, делал глоток за глотком; в зале было шумно, кто-то хрипло напевал какую-то мелодию, от стойки доносился звон кружек, где-то близко мелькал Йоганин белый фартук; он поставил кружку, и его рука упала вниз, на залитую пивом поверхность стола, холодную и скользкую, как лягушка; вытерев руку о брюки, он снова погрузился в думы, в воспоминания о сегодняшнем дне, который в конечном итоге и загнал его сюда.
Женщины сбрасывали с прицепа последние свеклины, огромные, размером почти с человеческую голову. «Божена» тихонько постукивала и ждала окончания разгрузки. В этот момент во двор влетел на тарахтящей «Яве» председатель, забрызганный с ног до головы грязью, поставил мотоцикл в стороне и направился прямо к Вило. Еще на ходу поинтересовался, закончил ли тот работу. Вило кивнул головой и закурил новую сигарету. Руки едва его слушались. Он вспомнил, что сегодня вечером по телевизору будет хоккей, наши играют со шведами; сначала он отдохнет, потом посмотрит игру; он любит хоккей, эту необыкновенно стремительную игру, и вообще он мечтает хоть раз попасть на стадион на матч сильнейших команд; пусть он и живет далеко от Братиславы, но когда-нибудь все равно побывает на таком матче; вот это будет здорово испытать все волнения прямо на стадионе. Но сегодня он будет смотреть хоккей по телевизору, сначала немножко отдохнет, а потом примостится перед телевизором. Председатель снова спросил его, всю ли кормовую свеклу перевез он из Остредка, Вило неохотно кивнул, словно хотел сказать: оставь меня в покое, председатель! Но тот вдруг оживился, крупное лицо его засияло, глаза засветились. «Прекрасно, Вило, раз ты освободился от свеклы, поезжай в бригаду своего отца за кукурузой! Там ее нарезали огромную кучу, а возить некому. Вот все и ждут, а ты знаешь своего отца — ругается как черт; да еще у Виктора трактор заглох, так что сегодня его не исправят, а бригадир ждет…»
Женщины уже сбросили последнюю свеклу, председатель потянул Вило за рукав и заговорил, дыша ему прямо в лицо: «Давай бери трактор, до вечера надо все увезти с поля, это будет ездки три, не больше, не медли!»
Вило хотелось выругаться, сказать что-нибудь обидное председателю, вся душа его выражала протест, а ноги были тяжелые, словно свинцовые, но он только тихо проговорил: «Я больше не могу, председатель, ведь с ночи работаю, трижды застревал в грязи». Председатель взглянул на него исподлобья, но не зло, потом похлопал по плечу: «Ты ведь мужчина, Вило. Кукуруза ждет. Не мне тебе говорить, как подвела нас эта паршивая погода. Ночью может ударить мороз… Съезди, отец тебя ждет!»
Вило стиснул зубы так, что чуть не перекусил сигарету; про себя он ругался, а вслух только вздохнул и молча махнул рукой… Ничего не поделаешь, отец ждет, хотя все равно тот его не оценит… Вечно он думает, что Вило — нерадивый парень. Отцу хочется, чтобы сын работал с утра до ночи, он все время ему выговаривает, что современная молодежь не умеет и не хочет трудиться, что и он, Вило, с большим удовольствием бьет баклуши, чем работает, да и его сестра Вильма тоже. Отец — он такой, сам всегда до изнеможения работает и другой жизни представить даже не может. Конечно, если бы теперь не ждал его отец, он сказал бы председателю: «Берите трактор, и пусть на нем работает кто-нибудь другой». Но сейчас так ответить было нельзя, отец не простил бы ему этих слов, целую неделю потом не разговаривал бы с ним и косился.
«Забегу, выпью пива», — сказал Вило председателю. Тот снова похлопал его по плечу: «Давай, только потом не тяни».
Больше они уже не говорили. По всему было видно, что председатель торопится. Он включил мотор и с грохотом вылетел за ворота. Кто знает, куда его черти понесли, такой непоседливый человек, он будто создан для этой работы, другого на его месте было бы трудно представить. Председатель уехал, женщины разошлись кто куда, Вило остался один. Ему надо было оторваться от стены, сесть за руль, надо было, но тело не хотело слушаться. Что же получается? Так мечтал отдохнуть, а теперь должен ехать на другой конец кооператива. Но делать было нечего. Вило оттолкнулся от стены и пошел. Ноги тяжелые, не сгибаются. Он взобрался на трактор, включил газ, мотор чихнул и затарахтел. «Божена» выехала со двора.
До Больших болот дорога довольно длинная. Это клин, который врезается в соседские угодья. Соседи вечно жалуются, что наши вклинились в их земли, да так уж издавна повелось, что это была наша земля, и отдавать ее не хотелось, потому что была она черная, жирная, плодородная. Хотя этот год и не был особенно урожайным, кукуруза здесь уродилась.
Большие болота далеко, но дорога до них хорошая. Единственная трудность — пройти до поля километра два по проселку…
— Ты что здесь делаешь, парень? — склонился над Вило их сосед старик Муха.
Вило пробудился от воспоминаний,
