красочней и богаче, а Бара была необычной девочкой, возможно, она медиум и знает, где лежит золото, как человек с прутиком знает, где есть грунтовые воды… Она легко обнаружит и узнает еще один тайник и найдет еще часть сокровищ Шихта.
Перголли тщательно изучал на карте место у Добржене, которое Карел обозначил как местонахождение клада, он приподнялся на цыпочки и от напряжения высунул кончик языка.
— Могу успокоить вас, — сказала я, — Карел нашел не сокровища Шихта. Это драгоценности его матери.
— Но, мадам? — Перголли помрачнел и театрально всплеснул руками. — Вы считаете меня грабителем или аферистом? Не надо притворяться и лгать. Я желаю вам, чтобы эти сокровища остались в вашей стране. Мое семейство знает, насколько они ценны. Шихт был конкурентом моего деда.
Он отвернулся от карты, будто хотел смягчить неприличие своего поведения, и лицо его искривила болезненная гримаса. Он извинился и спросил, может ли пойти прилечь. Осторожно закрыл за собой дверь, но тут же вернулся и унес Беппоне, словно я могла обидеть и его ребенка тоже. Дверь была открыта, и я увидела, что комната, которая раньше была, очевидно, отведена ему, абсолютно пуста и он спит на голой кровати. Чем я могла помочь ему, ведь он обиделся на правду?
Я ждала более двух часов. Сначала подумала даже, что Рыбова обо мне забыла и уехала в деревню с Коубеком, но, когда вышла из дому, то услыхала ее приглушенный голос. Она сидела у Карела Хабы. И это женщина, у которой только-только украли дочь! Я начинала верить Карелу, его самым скверным оговорам. Но почему же он так долго с ней секретничает? Неужели за всем этим все-таки скрывается ревность? Во мне вскипела злость на них на обоих. Я спала сидя, когда прибежала Илона.
— Я задержалась. Кажется, появилась надежда. Надеюсь, до завтра мы Баринку найдем.
— Сидя у Карела на даче, навряд ли!
— Как вы можете обо мне так думать? Он же мне в сыновья годится!
— Если бы вы стали матерью в пятнадцать, — уточнила я. — Нет, в пятнадцать с половиной… — мне была известна дата ее рождения.
— Завтра все поймете, — сказала она и, не думая извиниться, пустилась бегом по лестнице обратно на соседнюю дачу.
С минуту я колебалась, не встать ли мне у окна, чтобы наблюдать за ней, как это делал Карел в начале описываемых мной событий. Но бинокля у меня не было. Взяв себя в руки, я стала подумывать о мести. Заснула я с трудом. Меня разбудили громкие вопли на итальянском языке.
— Украли Беппоне! Но на этот раз похититель известен. Это Карел. Мы видели, как он увозил мальчика на велосипеде, — докладывала мне Рыбова с невинной физиономией и без особого волнения. Сейчас мы бежим в поселок за Коубеком. Хотите с нами?
Дачи в долине были частью поселка, центр которого — харчевня, ратуша, костел и магазин — находился на холме, напротив. Мы бежали в гору, итальянец клял Карела и его родню до десятого колена, он был убежден, что Карел участвовал и в нападении на него тоже.
— И Бару наверняка спрятал этот, — добавил он уже по-чешски. — Он никакой не медиум и не псих, он просто-напросто гангстер, и его надо линчевать. Похитителей детей в Италии линчуют.
Я готова была с ним согласиться. Но поведение Илоны Рыбовой казалось мне странным. Она не возмущалась, не плакала, может быть, просто стеснялась?
Пока они звонили Коубеку, я оставалась перед магазином, напротив детской площадки. Тут было множество мамаш с детьми. Сегодня начинался уик-энд, местные дети лепили куличики и строили домики из песка вместе с юными пражанами. Я наблюдала за родителями. Ведь если Бару похитил не Карел, она должна находиться где-то здесь. Наблюдать было интересно: некоторые мамаши играли с детьми, иные предоставляли им свободу и за детьми лишь приглядывали, были и такие, что болтали между собой и не обращали на детей ни малейшего внимания. Какая-то толстуха даже спала, прикрыв лицо газетой, одну руку она положила на борт коляски, как будто охраняла ее, вторую засунула в карман брюк. Посреди песочницы я обнаружила супругов из Нюрнберга. Они переползали в своих пляжных костюмах от куличика к куличику:
— Бабау, бабу, бау, бабубаву, слепим бабу? И тебе? — объяснялись они с каким-то ползунком. Они уже облазили не менее двенадцати детишек. Видимо, не ленились.
— Напрасно себя утруждаете, господин Шмидт. К оставшимся сокровищам уже спешит сосед пани Рыбовой.
— Кто? — замер Шмидт и мгновенно вскочил на ноги. Позабыв о куличиках, он отряхивал с брюк песок. — Как его имя?
— Вот он! Смотрите!! — заорала его жена в неимоверно коротких штанишках. В волосах ее был песок. Она только что играла с маленькой девочкой, разрешая ей лупить себя лопаткой в надежде, что услышит долгожданную морзянку. — Вот он едет!
Мы увидали Карела Хабу, он ехал на древнем велосипеде, на плечах его громоздился альпинистский рюкзак, из которого торчали мотыга и лопата, правой рукой он держал Беппоне, левой — руль. Карел не очень-то спешил, он больше походил на эквилибриста, чем на удирающего от преследователей похитителя младенцев.
— Держите его! — крикнула я. — Это он!
Шмидт уже доставал ключи от своего «мерседеса».
— Но, Вольфганг, — сказала его жена высокомерно, — мы ведь приехали не для того, чтобы искать клад. Пускай этот юноша отличится сам!
Услыхав слово «клад», большая толстая мамаша, которая охраняла свою коляску правой рукой, держа левую в кармане, вскочила с места и, все еще закрывая лицо газетой, ринулась вместе с коляской в том направлении, где скрылся Хаба.
— Помогите, помогите! — в отчаянии вопила я. — Неужели никто не поможет?
— Мое сокровище, дорогая пани, играет там, в песочке… — заявила ближайшая ко мне молодая мать и показала на годовалого мальчугана, который строил домик из разноцветных кубиков. — Пусть бегают те, которым такого сокровища мало.
Я, чтоб не упустить времени, кинулась вслед за толстухой, преследующей Карела.
Здесь поселок заканчивается. Еще два строения, а дальше лес. Передо мной открылось странное зрелище: Карел, заметив преследовательницу, съехал с шоссе на проселок, видимо стремясь поскорее укрыться в лесу. Однако толстая мамаша, вскочив на край своей коляски, включила какой-то моторчик. Коляска оказалась моторизованной! Она мчалась напрямик, прыгая с колдобины на колдобину, — я за ней. Карел уже въехал в лес, вот он исчез в чащобе, и тут у толстухиной коляски отлетело колесо. Она грохнулась на землю, мотор работал вхолостую, из коляски слышался детский плач, а в воздухе раздавались итальянские ругательства:
— Porco dio madonna! — И тут я узнала косоглазого Перголли, того самого шофера, который
