Отправляя сына в Европу, императрица хотела показать ей неспособность сына царствовать, но добилась обратного — Европа признала в наследнике человека, способного управлять Россией.
В ноябре 1782 года великокняжеская чета вернулась на родину.
Н. И. Панин продолжает оставаться первым министром, но значение его падает: восходит звезда энергичного, талантливого Григория Потемкина. Екатерина больше не нуждается в своем «обидчике» и предпочитает ему вице-канцлера Безбородко.
В конце апреля 1781 года Никита Иванович берет трехмесячный отпуск. Английский посол Гаррис с удовлетворением сообщает в Лондон об отставке человека, доставившего Англии столько хлопот своей политикой «вооруженного нейтралитета». «…Невероятно, чтобы граф Панин снова вступил в управление делами, — писал посол. — Он хочет приехать сюда ко времени привития оспы великим князем. Это в особенности не нравится императрице, которая с гневом сказала, что не понимает, зачем будет Панин при этом случае; что он всегда вел себя, как будто был членом семьи, и ее дети и внучата столько же принадлежали ему, как и ей… Но, прибавила государыня, если Панин думает, что когда-нибудь вступит в должность первого министра, он жестоко ошибается. При дворе моем он не будет иметь другой должности, кроме обязанности сиделки».
В день отъезда Павла с женой за границу Екатерина II в последний раз встретилась с Паниным. «…Она явно выразила ему свое презрение, что необыкновенно смутило спокойную и неподвижную физиономию Панина», — сообщает очевидец. Отставленный от дел и любимого воспитанника, Панин тяжело заболел.
Уже на следующий день после приезда великокняжеская чета посетила опального Панина. Он весь вечер провел с ними, хотя и был слаб после болезни.
Павел радовался встрече и своему возвращению, беспрестанно шутил и дурачился, рассказывая о зарубежных впечатлениях. До того было хорошо и весело, что под конец Никита Иванович попросил любимого воспитанника взять серьезный тон — не было больше сил смеяться.
Состоялся и серьезный разговор «Об истребившейся в России совсем всякой формы государственного правления». Находясь под большим впечатлением от этого разговора, Павел Петрович наспех, в тот же вечер, с несвойственной ему небрежностью стиля, записал: «Поверено было о неудобствах и злоупотреблениях нынешнего рода администрации нашей… нашли за лучшее согласовать необходимо нужную монархическую екзекутивную власть по обширности территории государства, с преимуществом той вольности, которая нужна каждому состоянию для предохранения себя от деспотизма самого государя или частного чего-либо. Должно различать власть законодательную и власть законы хранящую и их исполняющую. Законодательная может быть в руках государя, но с согласия государства, а не инако, без чего обратится в деспотизм. Законы хранящая должна быть в руках под государем, предопределенным управлять государством…»
Следующая их встреча состоялась только 29 марта. «Были тут и объяснения и слезы умиления. Нет, не забыли его, просто боялись навредить, навлечь подозрения».
На другой день Никита Иванович был бодр, весел и часто вспоминал своего любимца. А под утро, в четыре часа, с ним случился удар. Послали за врачами и великим князем.
«…Кончина сего добродетельного мужа, приключившаяся 31 марта 1783 года, поразила сродников и друзей внезапным ударом, — писал Д. Фонвизин. — Накануне горестного сего происшествия был он здоровее и веселее обыкновенного, но поутру в четыре часа, ложась в постелю, вдруг лишился он языка и памяти поражением апоплексическим… Через несколько часов скончался он на глазах возлюбленного питомца своего, для которого он жил и к которому привязанность его была нежнейшая и беспредельная. В этот момент, когда душа его разлучилась от тела, великий князь бросился перед ним на колени и целовал руку его, орошая ее горчайшими слезами. «Боже мой, дай ему хотя одну минуту чувства, чтобы он почувствовал, сколь я ему одолжен», — воскликнул он. Государыня — великая княгиня вне себя исторгнута была почти силою из сего несчастного дома. Стенание и вопль сродников, друзей и слуг изображали неизреченное душевное их страдание… Весь город был душевно огорчен кончиною мудрого и добродетельного мужа. Казалось, что всякий со смертью его нечто потерял. Погребение его было третьего апреля. Вынос тела удостоен был присутствием его императорского высочества. Прощаясь последний раз со своим другом и воспитателем, поцеловал он руку его с таким рыданием, что не было человека, которого бы сердце не растерзалось жалостию и не наполнилось внутренним убеждением о доброте сердца наследника Российского престола. Все знатные особы, коим позволяло здоровье, проводили тело его пешком в Невский монастырь. Скопление народа было превеликое…»
Погребение состоялось в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры, где покоились особы царского происхождения и выдающиеся государственные деятели России. Спустя пять лет над могилой Панина был поставлен мраморный памятник работы известного скульптора Мартоса с надписью: «Панин, граф Никита Иванович, друг человечества, предводительствовал двадцать лет политическими делами, приобрел колену своему графское достоинство и имел доверенность воспитать наследника престола всероссийского».
Денис Иванович Фонвизин увековечил память друга и покровителя замечательным произведением «Житие графа Никиты Ивановича Панина». Это и некролог и биография, документальное и публицистическое произведение, направленное против «презрительной корысти, пристрастия, невежества и раболепства».
…До конца дней своих сохранил Павел любовь и сердечную привязанность к незабвенному наставнику, сыгравшему большую роль в его судьбе. Он ставит ему памятник в Павловске и роду графов Паниных завещает: «…перо бриллиантовое с бантом, что на Андреевской шляпе носил, и портрет мой, который вручит жена моя на память моей любви к покойному воспитателю моему; еще возлагаю на старшего моего сына и всех моих потомков наблюдение долга моей благодарности противу рода означенного воспитателя моего покойного графа Никиты Ивановича, которого краткость моего века не дозволила мне им доказать».
Они были сердечно привязаны друг к другу. И разве могли они себе представить, что единственный племянник Панина, названный в честь просвещенного дяди Никитой, станет первым виновником гибели горячо любимого им воспитанника.
В 1789 году скончался мужественный и прямодушный Петр Иванович Панин, «персональный обидчик» императрицы. «Болтовня Панина» была предметом оживленной переписки между Екатериной и московским главнокомандующим князем Волконским. На очередное его донесение, что «Петр Панин много и дерзко болтает», она с удовлетворением отвечает: «Что касается до дерзкого вам известного болтуна, то я здесь кое-кому внушила, чтобы до него дошло, что если он не уймется, то я принуждена буду его унимать, наконец…»
Четыре года не дожил до воцарения Павла I и Д. И. Фонвизин.
* * *
Я обличал порок и невежество.
Д. Фонвизин
Вершиной творчества Фонвизина да и всей русской драматургии XVIII века стала комедия «Недоросль», написанная весной 1782 года. Ее премьера состоялась 24 сентября в Петербурге, «в театре, что на Царицыном лугу». Успех был необыкновенный. «…Бабушка моя сказывала мне, — вспоминал Вяземский, — что в представлении «Недоросля» в театре была давка, сыновья Простаковых и Скотининых, приехавшие на службу из степных деревень, присутствовали тут и, следственно, видели перед собою своих близких, знакомых, свою семью».
А. С. Пушкин назвал «Недоросля» «народною комедией» — она не только смешила, но и заставляла задуматься над важнейшими общественными вопросами. «Фонвизин взял героев Недоросля прямо из жизненного омута…» — писал Ключевский.
Комедия с успехом шла во всех крупных городах России и дожила до наших дней.
«Комедия Фонвизина поражает огрубелое зверство человека, — писал великий Гоголь, — происшедшее от долгого, бесчувственного, непотрясаемого застоя в отдаленных углах и захолустьях России. Она выставила так страшно эту кору огрубенья, что в нем почти не узнаешь русского человека. Кто может узнать что-нибудь русское в этом злобном существе, исполненном тиранства, какова Простакова, мучительница крестьян, мужа и всего, кроме своего сына? А между тем чувствуешь, что нигде в другой земле, ни во Франции, ни в Англии, не могло образоваться такое существо. Эта безумная любовь к своему детищу есть наша сильная русская любовь, которая в человеке, потерявшем свое достоинство, выразилась в таком извращенном виде, в таком чудном соединении с тиранством, так что, чем более она любит свое дитя, тем более ненавидит все, что не есть ее дитя… Это Русь в самом страшном и худшем — в своем невежестве и самодовольстве!»
