Читаем без скачивания Набат - Александр Гера

Сонечка ожил. Как для обычной жизни, так и для половой.

— А что еще могут потереть?

— Все, что пожелает господин, — сказала Светлана, выразительно поиграв глазами, потом сбросила халатик и скользнула в ванну.

Ублажив монсеньора, она молча ушла. Монсеньора несколько покоробило то, что она, не спросясь, берет чужие вещи, передвигается по квартире хозяйкой, но оказанное удовольствие примиряло с нарушением субординации, а проще говоря, хотелось лежать, лежать, блаженно расслабившись.

«Пусть поживет», — решил он, зарываясь по подбородок в пену.

На третий день к вечеру он решил прошвырнуться кое-куда, где весело, были бы деньги, надоело сиднем сидеть — решительно все в квартире напоминало мать. Он даже всплакнул от жалости к себе: кто его теперь обихаживать будет? Он оперативно сдал штуку баксов знакомым парням и, недолго думая, зарулил в ближайшую дискотеку-бар. Поговаривали, скоро прикроют немногие оставшиеся веселые места, как закрыли обменные пункты и многое другое, с чем свыклись, что казалось прочным. Надо жить, пока есть возможность, а там видно будет. Сбрил бороду и пошел жить.

В баре к нему приклеилась эта блондинка. Потанцевали, выпили, еще потанцевали. Разохотились, снова нырнули в бар пить шампанское — как-то исподволь она его выкрутила. Спиртное он не любил, так, потягивал из стакана ради имиджа крутого парня. На все вокруг — ноль внимания, фунт презрения, смотрите, кто желает: вот он, молодой, преуспевающий и пресыщенный отдыхает в свое удовольствие за свои бабки. Надоест блондинка, закадрит брюнетку.

С нее, брюнетки, все и началось. Блондинка ушла в туалет, он заказал виски для присевшей рядом брюнетки. Слово за слово, кивки-подмигивания, сто баксов и можно ехать к ней на всю ночь. У нее хата, все есть. Собрались, подались. А у раздевалки к брюнетке прицепился какой-то жлоб с поганой рожей. Он его пальчиком в сторону: канай, мол, дядя, пока цел, не твой кадр. А жлоб его, западло вонючее, шибздик, ткнул кулаком под дых, другим в печень — и тишина. Очнулся — блондинка рядом плачет, целует его, брюнетки и след простыл, а он врубиться не может, что за чем следует. Объяснили двое парней, друзья блондинки: оказались рядом, дали, видать, шибздику, в такси домой доставили, бросать не хотели, блондинка согласилась сопровождать…

«Да пусть остается… Как их звали… Викун, Назар… Крутые ребята, прикроют, чтобы всякое дерьмо не доставало. А заплатить, так и уберут кого надо».

Вспомнил еще, выпивали вместе. Хорошо посидели. За квартиру не боялся: полковник из УСИ телефончик дал, если осложнения появятся. Вот так! А то — такой-сякой… Викун наседал: давай за дружбу, ты наш мужик, мы все жидов не терпим, скоро хана им всем. Назар, тот вообще смотрел на него восхищенно — еще бы! — молодой, такая хата, бабки, бывший десантник. Клево!

А ему всегда везло. Главное — всех побоку, жизнь одна.

И напился. Как Светка раздевала — не помнил. Ничего не было — это точно.

— Светик, — позвал он негромко, и та, будто за дверью стояла, тотчас появилась.

— Монсеньор?

— Как насчет кофейку?

Аж просияла!

— И бутербродик!

Пусть живет…

Он пил кофе, держа чашку над пеной, она подносила к его рту бутерброд с семгой.

Он нравился бабам. За что именно — догадывался. К своим достоинствам относился как к святая святых, не требующих обсуждения. Худощав, зато не потеет, волосат — поговорим о потенции, головка мелковата — зато какие мозги коммерсанта! Бабы заслушивались, маманя, та вообще без его советов жить не могла.

Разглядывая себя в зеркале — это ему нравилось, — отмечал свой гордый фас: ровные густые брови, тонкие губы супермена, а нахмурит лоб — вылитый мафиози. В профиль глядеться не любил: бросался в глаза убежавший назад безвольный подбородок и носище. Носяра! Мужская гордость. Но великоват, хрящевидный. Бывшая жена, о которой он не любил вспоминать по причине нсдолгого с ней житья, называла его долгоносиком. И за это не любил.

— Понимаешь, Светик, — покуривал он и благородно философствовал, — жизнь такая штука, что ты ждешь принца, а является парень, простой такой, без всяких кембриджей — и ты вся его.

Она влюбленно внимала.

— Тут не надо ума, чувства главное, ты его любишь за то, что он есть, такой весь независимый, гордый. А что все эти деятели по жизни значат? Пахать всю жизнь? Жить надо! Вон у матери третий муж писатель был. Ну и что? Кому его книжки нужны? А я сразу сказал себе: не занимайся ерундой. Семь классов? Так я любого за пояс заткну, о чем хочешь могу спорить. Главное — что? Не дать себя сбить с толку, пусть он мне голову не морочит. Что он знает? Больше меня, что ли? Нет. Я тоже живу и все вижу, поэтому думаю, сопоставляю. А наука эта — для баранов.

— Ой, какой ты у меня весь вумный! — потянулась она к нему.

— У тебя? — отстранился он. — Нетушки. Ты сначала завоюй меня. Так служи, чтобы я тебе поверил. Конечно, молодой, при бабках, все есть, так каждая может.

— Так прямо всего бы тебя и съела!

— Ты обожди, обожди! — еще дальше отстранился он. — Давай так прямо сразу поговорим, обсудим, что почем, а то как?

— Ой!

— Не терпится?

— Да телефон! Я сейчас…

— Сюда неси!

Она вскочила проворно, будто куль сбросила.

Звонил Портнов. Участливо спрашивал, как ей там живется-можется в роли наложницы.

— Ой, Викун, это такой долдон! Ну ты меня и подставил!

— Светлячок, тебе оперяться надо, вольное каперство по злачным местам кончилось. Терпи. Такие хаты за ночь любви не отдают. Подсуетись.

— Циник ты, Викун.

— Ничего, будь ты морально устойчивой. Да ты из этого мозгляка веревки вывьешь!

— Зря бы не бралась.

— А он-то где? Дрыхнет?

— Монсеньор с голыми яйцами философствует, поемши.

Довольный смех Портнова:

— Как бы с ним переговорить…

Светлана понесла трубку-телефон в ванну:

— Викун тебя спрашивает…

— Санек, привет! Здоровье есть?

— Слегка, — процедил Мотвийчук.

— Подъедем, похмелим.

— Нет, я не люблю. Я отдыхать буду. Покушаю и отдыхать буду.

— Правильно. Когда я почувствовал потребность похмелиться, я бросил пить. Но разговор есть. Я с Назаром подъеду.

Отказать нельзя.

— Сломали кайф! — раздраженно сказал он, отдавая трубку. — Мужики-то серьезные? Я с кем попало не люблю.

— Что ты, Саня! Ты им страшно понравился, они тебя в дело берут. Видишь, как доверяют?

— Умище, умище! — похлопал себя по голове Мотвийчук. — Я им быстро работу налажу. Давай там чай, кофе…

Когда он покинул ванну, Светлана сервировала столик в гостиной.

— О! А икру зачем? Они что, жрать сюда идут? Деловой разговор. И масло… И семга! Ты кончай эти дела!

Усилием воли она подавила сильнейшее отвращение к нему.

— Ты знаешь, дорогой, я за все сама заплачу и верну тебе расходы, но пойми: тебе необходимо принять их достойно. Викун — генеральный директор фирмы «Русичъ», Назар — его боевик, ребята крутые, ты убедился, со связями и бабками. Ты чудесный парень и мужик на все сто, но в наше время без крыши нельзя. Я тебя очень прошу…

Икры было жалко, но он покорился. Спросил, пряча свое неудовольствие:

— А ты их откуда знаешь?

— Работаю с ними. У Викуна, кстати, отец был крупный партайгеноссе, в начале девяностых за кордон свалил. Викун доделывает дела и тоже уезжает. Назара берет с собой, они неразлучны. А ты разве не хочешь слинять отсюда?

— Кто не хочет… Мать что-то крутила с выездом. То через неделю, то через месяц. Докрутилась …

— Они тебе помогут. Поработаете вместе, срубите приличный куш, будет с чем сваливать.

— А ты, конечно, на хвосте.

— Я? — решила дать щелчок засранцу Светлана. — У меня, милый, в Испании недвижимка и бессрочная виза, и себя я бедной не считаю. Мне и сейчас на все про все хватит.

— У всех всего хватает, только в совке застряли, — язвительно хихикнул он.

— Могу бумаги показать, — сдержавшись, с достоинством ответила она.

— А что ж не едешь?

— Не с кем пока. Там свой мужик нужен. Они наших баб за поломоек держат. Я молодая, пожить хочу. Знаешь, сколько это стоит? — вытянула она руку под самый его нос. На среднем пальце красовалось колечко, в колечке камешек. Само кольцо, правда, принадлежало Чаре. Взято напрокат, когда в бар ее снаряжали.

— Ничего так камешек, — осмотрел он колечко.

— Ему цена сто штук в зеленых. Камешек пятнадцать каратов тянет, редкой игры. У меня, милый, брюликов на миллион…

— Папочка оставил? — язвил он.

— Сама заработала. Про «Сигму» слыхал?

— Так, кое-что.

— А я в ней главбухом работала. Так что, любимый, шибко не выступай. Ты мне как мужик очень даже подходишь, но я могу уйти и не появиться.

Сонечка заметно увял.

— Да ладно тебе. Семейные разговоры. Ты мне тоже подходишь.