И вдобавок ко всему этому существовала навязчивая идея близкого конца света со вполне реальным страхом ада, колдунов и чертей. А для евреев к списку общих ужасов нужно добавить постоянный страх перед антиеврейскими бунтами наподобие тех, что вспыхнули среди толпы после коронации английского короля Ричарда I Львиное Сердце в сентябре 1189 года. Английский хронист Роджер Ховденский так описывал это событие:
Когда король сидел за столом, главные люди из евреев пришли поднести ему дары, но, поскольку накануне им было запрещено приходить ко двору короля, простолюдины с презрительными очами и ненасытным сердцем обрушились на евреев, сорвали с них одежду, а затем бичевали их и изгнали их из королевского зала. <…>
Граждане Лондона, услышав об этом, нападали на евреев в городе и сжигали их дома, но некоторые спаслись по доброте их христианских соседей. На следующий день после коронации король послал своих слуг и заставил арестовать нападавших, не ради евреев, а ради имущества христиан, которое они сожгли и разграбили, и приказал повесить некоторых из них[93].
Справедливости ради следует отметить, что погромов, бессмысленных взрывов агрессии и варварской жестокости в раннее Средневековье следовало постоянно опасаться не только евреям. Было множество других мишеней. Не евреи – так иностранцы, прокаженные, еретики – кто угодно, привлекший внимание злой толпы, например скорбные и странные старухи, тысячами сожженные как ведьмы под аплодисменты народа. Двадцать пять живших в Лондоне фламандских купцов и ткачей были без видимой причины изрублены на куски участниками крестьянского восстания 1381 года; к этому времени в Англии больше не оставалось евреев, на которых можно было бы выплеснуть гнев толпы.
Но возможно у евреев было одно преимущество перед их соседями. Их религия научила их, что история есть бесконечное послание от Бога и что они не должны видеть себя постоянной целью непредсказуемых ударов судьбы, в отличие от христиан. Как писал один монах XIII века в стихотворении «О, Фортуна», найденном в баварском бенедиктинском монастыре менее чем в полутораста километрах от Регенсбурга и положенном на музыку Карлом Орфом для кантаты «Кармина бурана»:
O, Фортуна,
Словно луна, ты изменчива,
Всегда создавая или уничтожая;
Ты нарушаешь движение жизни,
То угнетаешь, то возносишь,
И разум не в силах постичь тебя;
Что бедность, что власть —
Все зыбко, подобно льду[94].
Нам трудно принять условия жизни в давно минувшие века и, может быть, еще труднее проникнуть в чувства и представления людей о себе и о том месте в мире, которое, согласно этим представлениям, занимали они и их близкие. Нам, живущим совсем иной жизнью в совсем иное время, трудно понять, что для всех, кроме очень немногих, идеи о значимости отдельной личности еще не было. Мужчины и женщины осознавали себя – и так их воспринимали другие – как часть своего класса или имения; для каждого были свои определенные правила, своя одежда, свои занятия и положение в жизни. Считалось нечестивым и даже богохульным – не говоря уже об опасности для устойчивости общественного и мирового порядка – ломать условности, считавшиеся отражением воли Бога и предписанной Им картины Вселенной. Во многом подобно тому как для современного религиозного еврея смешивать мясную и молочную пищу[95] или полотняную одежду с шерстяной[96] означает размывать границу, которую Бог хочет видеть резкой и четкой, так и отдельные ступени на средневековой социальной лестнице должны были быть явственно различимы и признаны обществом путем использования особой формы одежды и манеры поведения.
На улицах, где в основном разыгрывалась драма средневековой жизни, дворяне и лорды отличались блеском оружия и гербов; прокаженные и другие люди, изуродованные болезнями, ходили процессиями, объявляя о своем присутствии звуком деревянных трещоток, подобно тому как во многих городах современного третьего мира нищие калеки выставляют напоказ свои уродства. Униформа была обязательной не только для воинов: слуги носили ливреи, цвета, знаки и гербы своих хозяев; духовенство отличалось одеянием от мирян. Любовники гордо демонстрировали «знаки внимания», подаренные им дамами; те, кто побывал в паломничестве, носили эмблемы в знак своих священных странствий – так, посетившие святилище в испанском городе Сантьяго-де-Компостела носили раковину морского гребешка, знак св. Иакова.
То, как та или иная группа манифестировала себя на публике, многое говорит нам о том, каким ее члены видели свое место в средневековом мире. Европейские евреи в раннее Средневековье обычно носили такую же одежду, как и все люди их пола и статуса. В ранних христианских источниках евреи изображаются так, что их невозможно отличить от других ни по костюму, ни по лицу[97]. Единственным сохранявшимся отличием была «еврейская шляпа», которую можно видеть на многих картинах того периода. Она напоминает ручной колокольчик или короткий широкий перевернутый конус для мороженого, иногда с шишкой на конце. Комментаторы нередко интерпретировали эти изображения как способ унизить евреев, показав их смешными. Но это означает применять современные вкусы к средневековому воображению. До того как церковь сделала «еврейские шляпы» обязательными в Европе, этот головной убор свободно выбирали и носили как маленький гордый знак принадлежности к своей вере. В 1266 году церковный совет Бреслау обязал носить такие шляпы всех евреев епископата Гнезен (ныне Гнезно), что привело к быстрому отказу от них. На еврейской печати XIV века из Кобленца изображен геральдический лев в «еврейской шляпе». На знамени, которым были награждены евреи Праги за помощь в отражении шведского вторжения и которое гордо выставлено в синагоге Альтнойшуль, изображена комбинация «звезды Давида» с «еврейской шляпой»[98] (хотя некоторые называют ее шведской).
Происхождение «еврейской шляпы» туманно. Насколько мне известно, не сохранилось ни одного ее экземпляра. Мы ничего не знаем ни ее покрое, ни о материале.
Отсутствие внешнего различия между евреями и христианами отражало значительное взаимодействие между общинами – в любом смысле слова. IV Латеранский собор 1215 года, который среди всего прочего пытался объединить отдельные европейские народы в единую христианскую нацию, способную эффективно противостоять захватившим Святую землю мусульманам, был всерьез обеспокоен отсутствием зримых персональных признаков, которые бы маркировали религиозную, а следовательно, социальную и политическую принадлежность человека:
Смешение стало так велико, что невозможно установить различие. В результате иногда случается, что христиане по ошибке устанавливают отношения с еврейскими или сарацинскими женщинами. Поэтому <…> мы постановляем, чтобы таковые лица обоего пола во всех христианских провинциях были всегда различимы в глазах публики от других людей по характеру своей одежды.
В некоторых местах ответом стало принудительное ношение «еврейской» шляпы, в других регламентировался цвет костюма: бледно-зеленый в Барселоне, желтый в Аугсбурге. Еще в XVIII веке евреи в габсбургской Праге должны были носить желтые воротники поверх плащей; память об этом сохранялась и в конце XIX века: «Над Молдавским мостом бежала толпа евреев в желтых кафтанах», – писала нью-йоркская поэтесса Эмма Лазарус в поэме «Раши в Праге» (1880). В других местах существовали еще более странные правила. В Зальцбурге в 1418 году всем еврейским женщинам было приказано привязывать к своим платьям колокольчики, чтобы извещать о своем приближении; евреи, посещавшие Нюрнберг, должны были носить особый капюшон, чтобы отличаться от местных евреев. Однако эти постановления должны восприниматься в контексте тогдашней жизни. Почти все классы общества должны были одеваться в костюмы, предписанные законом. Польские ордонансы XVI века предписывали, чтобы одеждой различались следующие категории людей: крестьяне, бюргеры и горожане, купцы и ремесленники, члены Совета и аристократы, дворяне, доктора, графы и титулованные дворяне, ординарцы, солдаты, погонщики скота, писцы, клирики, слуги, секретари, кассиры, судебные исполнители, чиновники, обычные женщины и прелюбодейки, посыльные – и евреи[99].
Самыми обычными отличительными признаками в большей части Западной Европы были эмблемы. Это была типичная примета средневекового общества: аристократы носили эмблемы своего рода, управляющие – эмблемы своих господ, члены гильдий – эмблемы своих объединений, побывавшие в паломничестве – эмблемы святых или мучеников, гробницы которых они посетили, например раковину морского гребешка из Сантьяго-де-Компостела или эмблему с короной, которую можно было купить у гроба Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве. Любовники обменивались эмблемами, часто оловянными веточками или цветами и носили их как символы постоянства и преданности. Некоторые эмблемы свидетельствовали о социальных или политических убеждениях, наподобие современных значков в петлице или ленточек. Одна английская эмблема начала XV века изображала обезьяну, мочащуюся на ступку с пестиком – символы врача, и, по-видимому, означала: «Я писаю на врачей» – похоже, она была предназначена для тех, кто имел зуб на представителей медицины.
