Именно наличие подлинной, эзотерической истории позволяет трактовать совокупность конкретно-исторической фактуальности с позиций её внутренней целостности. Таким образом, мы можем уверенно говорить о холистическом начале парадигмы «теории заговора». Любое, внешне изолированное событие истории, «встраивается» в общую картину, смысл которой, как правило, определяется одним или несколькими тезисами. Природа же самих тезисов не содержит в себе рационального обоснования. Возникает естественный вопрос: в чём же содержатся или через что выражаются предельные, онтологические основания «теории заговора»? Более или менее точным ответом будет обращение к понятию «идеологические конструкты», которые восходят к ценностным аспектам человеческого бытия; данные основания относятся к тому пласту сознания, не знающему о дифференциации мира, но предполагающему его.
Критики конспирологических концепций, пытаясь показать и доказать всю их абсурдность и нелогичность, часто апеллируют к рациональной аргументации: историческим фактам, доводам, свидетельствам очевидцев и т. д. Но «разоблачения не получаются» и получиться не могут. Дело в том, что оппоненты не просто расходятся в онтологических предпосылках своего мышления. Мы сталкиваемся здесь с проблемой двоякого плана. С одной стороны, как это ни странно, гипотетическая дискуссия обречена на провал как раз из-за совпадения, но не различия типов мышления. Кроме того, следует учитывать, что «теория заговора» — это не теория в собственно узкой трактовке данного понятия, она шире, чем классическая научная теория. Поэтому любые критические аргументы, сформулированные на языке цифр и фактов, вскрывают не абсурдность конспирологических построений, но абсурдность её критики. Так, попытка христианину доказать ложность библейских преданий с помощью данных археологии, палеонтологии, геологии вроде бы внешне обречена на провал. Но найти общий язык с верующим, создать дискуссионное пространство может только атеист. Их объединяет, конечно, не противоположность мировоззренческих установок, но общность проблематики, стоящей в центре духовно-нравственных поисков.
Несомненно, что «теория заговора» должна исследоваться или интерпретироваться с позиций развития общественного сознания, то есть в контексте понимания социокультурной динамики как таковой. Таким образом, мы можем зафиксировать на этом этапе соположенность предложенных нами подходов предмету нашего рассмотрения.
Обратим внимание на следующий момент. Некоторые авторы, пишущие на тему «теории заговора», утверждают, что наибольшее распространение данная теория получает в обществах, переживающих социокультурный кризис. Так, например, конспирологические настроения особенно активны в странах, где осуществляется скачкообразный переход от традиционного уклада к капиталистической системе отношений. В этом аспекте современная Россия становится вроде бы почти идеальной моделью для подобного подхода. «В пространстве, где существует публичная политика, “теория заговора” заведомо занимает относительно маргинальную нишу. И наоборот, в пространстве, где публичная политика дискредитируется и изничтожается, она становится единственным уважаемым способом интерпретации происходящего»{190}, — утверждает отечественный либеральный публицист. Но на наш взгляд, реальность бытования «теории заговора» несколько сложнее, её парадигмальное ядро достаточно неоднородно. Подтверждение этому находим в ряде парадоксов «теории заговора».
Для большинства исследователей наибольшей проблемой представляется объяснение широчайшего распространения конспирологического мышления в экономически более чем благополучных странах, где внешне отсутствуют зримые признаки системного социально-политического или экономического кризиса. Почему в США, которые многими воспринимаются в качестве образца современного политического и экономического устройства, конспирологические настроения не только широко распространены, но и являются реальным фактором, влияющим на жизнь страны?[11]
Согласно нашему взгляду, в «теории заговора» выделяются две определяющие интенции, два процесса, хотя и тесно связанные между собой, но возникающие на определённом этапе развития, что, безусловно, влияет на бытование самой теории. Первая интенция связана с понятием «реактивность», которое характеризует развитие «теории заговора» на начальном этапе её развития.
Ярким примером реактивности, подтверждающим наш концепт, можно считать хронологический отрезок истории США после окончания гражданской войны 1861-1865 годов. Именно в это время на побеждённом Юге возникает классическое «тайное общество» — Ку Клукс Клан. Деятельность «тайного общества» получает, как это ни парадоксально, широкое признание на территории бывших конфедератских штатов. Не претендуя на пересмотр, ревизию итогов гражданской войны, то есть её политического результата, Ку Клукс Клан весьма успешно пытался сохранить систему традиционных «южных» ценностей, жизнеспособность которых оказалась принципиально важной для адаптации, а в конечном счёте и для реанимации традиционного уклада. Примечательны слова по этому поводу У. Д. Симмонса, руководителя «второй волны» Ку Клукс Клана: «Когда умолкла канонада на полях сражений между штатами, началась новая война — война за само существование свободных людей, за существование там цивилизации»{191}. Симптоматично также, что два из трёх центральных положений, принятых на съезде движения в 1868 году в Нешвилле, звучат следующим образом: «<…> защита Конституции и законов США, защита территории страны от любых враждебных вторжений. <…> помощь в реализации всех конституционных прав и защита от незаконных посягательств на жизнь и имущество граждан»{192}.
Таким образом, неявно противопоставляя себя триумфатору Северу, полностью признавая сложившийся порядок вещей, движение переориентируется на консервацию общественного сознания на бытовом уровне. Поэтому вполне логично, что выигранная военным путём кампания в известной степени обернулась поражением для центрального правительства США. Это поражение было поражением идеологическим. «Южная идеология», как всякая идеология, будучи иерархической системой понятий и представлений, оказалась на том этапе более адекватной эпохе, чем ещё только формирующаяся концепция либеральной демократии. Южные штаты США сумели реализовать социокультурный потенциал не в политическом пространстве, но в художественной модели проигранного конфликта, которая в определённой степени позволила пересмотреть причины гражданской войны, её ход, итоги и последствия. На этом примере ещё раз подтверждается тот факт, что установление и бытование идеологической гегемонии не так жёстко привязано к формальному, легитимному статусу как это представлялось раньше.
В историко-онтологическом контексте «теория заговора» несомненно имеет прямое отношение к историзму, как к способу интерпретации наглядно-эмпирической действительности. Осознают подобный факт и сами носители конспирологического мышления. Вот как говорит о способах понимания истории Р. Эпперсон, современный конспирологический автор: «Это объяснение называется Взглядом на Историю как на Заговор, в отличие от Взгляда на Историю как на случайность; последняя точка зрения наиболее распространена в наши дни»{193}. В основе «теории заговора» лежат следующие онтологические принципы. Сторонники конспирологии подчёркивают тезис о возможности рационального постижения исторической процессуальности. Сама история трактуется как движение, соотносимое с определёнными закономерностями, которые могут быть рационально выявлены и осмысленны. Из этого с необходимостью вытекает тезис о дифференциальном характере социально-исторического процесса, с последующим выделением этапов, эпох и периодов. Каждый из подобных этапов, обладая самостоятельным значением и своеобразием, идентифицируется лишь при включении его в общую картину. И, наконец, декларируется тезис о негативной, энтропийной направленности социально-исторического потока, что в совокупности с перечисленными признаками даёт возможность говорить о концептуальной близости «теории заговора» к историософической модели христианства.
На наш взгляд, возможно предположение о близости социокультурной матрицы генезиса христианства с трактовкой природы рождения и бытования «тайных обществ». На начальном этапе христианство представляло собой явное социально-религиозное меньшинство, деятельность которого носила глубоко законспирированный характер. В этот период остальная, большая часть общества противопоставлялась меньшинству. С ростом, развитием христианства, а затем и его последующей легитимизацией происходит перераспределение социокультурных ролей. Христианство выступает ведущей силой не только в религиозном аспекте, но и в сфере политических, социальных отношений. Поэтому закономерно, что религиозные меньшинства выступают объектом религиозных, политических, социальных дискриминаций. Хотя обозначенный процесс, как мы показали выше, не был однозначным, важным представляется тот факт, что данные меньшинства являются объектом демонизации. Вектор развития европейской культуры и политики, а шире — и всего западного мира, начиная с эпохи Просвещения, всё более определяется процессом легализации различного рода меньшинств. Процесс, начавшийся с лишения католической церкви монополии в толковании религиозных вопросов, нёс в себе такой сильный инерционный заряд, что его развитие — уже помимо религиозной сферы — было предопределено.
