Читаем без скачивания Фашист пролетел - Сергей Юрьенен

Свет в окне уже только у них. Люди с чистой совестью спят, только у них: не горит - полыхает. Засвечивая их "семейный совет". Выдавая их с головой Заводскому району. В попытке замаскировать наличие проблемы мама сцепляет занавески деревянными прищепками. Снова садится за стол.

- Знаешь, сынок... - Вздох умудренности. - Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь. Нашему теляти да волка зьисти. Лучше синица в руке, чем журавль в небе. Мы - люди маленькие. Давай-ка по одежке начнем протягивать ножки. Иначе вообще останешься без высшего образования.

Он припадает к струе, завинчивает кран. И обратно на стул, расшатанный за годы конфронтаций. Отчим, набивши трубку папиросным табаком:

- Мать дело говорит. Пф! пф! Сейчас ведь как? Без диплома ты не человек. А где ты еще его получишь?

- В МГУ. Имени Ломоносова. Который у себя в беломорском зажопье в свое время тоже выбрал журавля.

- Следи за языком при матери. Пф! пф! На кой тебе Москва, не понимаю. Одно слово, что столица. Не город, а клоака.

- Только б от матери сбежать.

- Лично меня туда б не заманили даже генеральскими погонами.

- А маршальским жезлом?

- Ты это. Остроумия не выказывай. Ты месяц там варился, а я перед войной два курса Бауманки кончил. "За оборону Москвы" где-то валяется медаль. Слушай, что говорят.

- Я слушаю.

- Вот так. Хоть бы красивый город был! Так и того нет. Бабищей, понимаешь, развалилась посреди семи холмов. Если уж на то пошло, я предпочел бы Питер - Петра творенье.

Здесь мама опровергает:

- Питер бока повытер.

- Вот именно, - поддакивает Александр. - Сейчас такая же дыра, как эта.

- Наш город, по-твоему, дыра?

- С каких пор он наш?

- А чей же? Десять лет, считай, живем.

- И все эти десять я лично чувствую себя чужим. То ли оккупантом, то ли эмигрантом. Поневоле!

- Он "лично"... Со всего Союза сюда рвутся, да их не прописывают. Счастья своего не знаешь! Верно говорят. Слишком много стал о себе думать. Чтоб завтра же отнес документы. Сдавай, поступай, учись. Как все твои сверстники. Пора спуститься с облаков.

- Dixi.

- Что ты сказал?

Мама спешит разрядить:

- Возомнил! Писатель он. Граф Лев Толстой. Захотелось - в Париж. Расхотелось - в Москву. Не пришлось по ндраву - в Ясную. Нет, сынок. Времена те кончились. Знаешь наш паспортный закон? Каждый обязан жить по месту прописки.

- Каждый имеет право на поиск счастья. Написано в американской конституции.

- Мы тут не в Америке. - Она поднимает указательный к вентиляционной отдушине под потолком, откуда, как она считает, их прослушивают.

- Советского закона тоже нет, чтоб гнить в болоте.

Мама подхватывает чашки, чтобы отчим без ущерба смог врезать кулаком по столу:

- Это кто в болоте? Я? Советской армии полковник? Коммунист с июля Сорок Первого?

- А я с рождения.

- Кто ты с рождения?

- Свободный человек.

- Ах, свободный?..

Отчим бросает через стол последний аргумент. Кулак. Но Александр недаром брал уроки у Джо Луиса. Промахнувшись, отчим вскакивает - вена поперек лба.

Мама повисает на его руках.

- С ума посходили? Четвертый час ночи!

- Кого мы вырастили, мать? Это же кандидат за колючую проволоку?

- Довел отца! Иди!..

За дверью своей комнаты сорвав рубаху, Александр ее вдавливает в щель - вместо запора.

Рывком принимает штангу на грудь.

* * *

На солнце блестит стекло фасада. По ступенькам сбегает самая красивая из выходящих первокурсниц:

- Бонжур! Куда идем?

- В кино.

- Про любовь?

- Увы, - говорит он. - Про шпионов.

- О-о-о...

- Но какая разница?

Сначала "Новости дня" - принудительный политпросвет. Под музыку энтузиазма исходит лучами пятиугольная звезда. Рука Алены влезает ему в пустой карман штанов (жаль, не отрезал на хер), его рука - под шелковую изнанку юбки. Взбираясь по нейлону, натянутому подвязкой. По нежной голой коже к тугому треугольнику ткани под жестким поясом. Работает его мизинец гладит вертикально, ощущая под тканью прижатость волос, пытается внедриться туда, куда ткань уходит - между.

На экране возникает суровый чекан: "По заказу Комитета государственной безопасности..."

Две серии.

Из зала выходят последние зрители, когда он обретает возможность подняться на ноги.

- Придумай что-нибудь. Ты же мужчина?

- Что?

- Чтобы по-быстрому...

С многокрылым плеском голуби срываются с насиженных мест, когда, сорвав скобу с замком, он распахивает дверь. В лучах заката пляшет пыль. Она поднимается за ним на балку, перескакивает на центральную и прислоняется к опорной - подпирающей крышу мироздания. Он держит ее ногу, ощущая игру сухожилий и как она свисает - в натянутом чулке и туфле на высоком каблуке. Глаза ее смеются. Внезапно он разворачивается на балке, как матадор и акробат одновременно.

Любопытная, она глядит.

"Оля-ля..."

- Не оля-ля, - застегивает он, - а сэ ля ви.

Пять этажей вниз.

Из чужого двора на улицу.

Вид у Алены - будто схулиганила.

- Сняли проблему?

- Боюсь, она встает опять.

- И что мы будем делать?

Вокруг уже город. Полно людей на тротуарах. Трамвай стоит, пропуская троллейбусы на проспекте. Солнце справа озаряет радиомачты глушилок.

- Были бы мы расписаны... Представляешь? Сейчас домой вдвоем, дверь на замок, и... до зари!

10

Предварительной волокиты, к счастью, не было, весь набор бумаг был привезен им из Москвы обратно. Аттестат, характеристика, автобио, медсправка номер 287, три фото 3х4. "А публикации? Хотя бы одна?" В киоске университета нашелся журнал, и он приобрел его в третий раз. Когда вернулся, на его месте перед столом уже сидел другой соискатель, который бесстыдно вывернул лысеющую голову на публикацию.

Приемщица произнесла:

- Стихи...

- Но в каком органе! - поддержал его соискатель.

- А статьи у вас нет? Заметочки какой-нибудь?

Александр вывернул ладони.

- Ладно. Будем надеяться, сойдет. Вызов на экзамены придет по почте.

Еще нужна была справка с работы. Но справку не спросили. Наверное, сработал блат.

Длинной и широкой лестницей он сбежал на площадь, пекинская огромность которой внушает отдельно взятому здесь индивиду сознание собственного ничтожества. Особенно в виду стоящего напротив шедевра советского конструктивизма - Дом правительства с черным Лениным. Соискатель его догнал и зашагал рядом, стягивая набок толстый узел галстука. Он был старше ниже, шире и уверенней. Загар крепко въелся в обветренное до одубелости лицо, глаза на котором выцвели.

- Стихи, значит, пишешь, Александр Батькович? Зачем тогда лезешь в эту грязь?

- Что вы имеете в виду?

- Партийно-советскую печать, конечно. Только не надо мне про Хема периода газеты "Канзас Стар".

Не имея за душой иных причин, Александр покраснел.

- А вы зачем?

- Я то? Кстати: Эдуард. Сейчас разопьем, и можно будет Эдик. Фамилию при первом знакомстве не сообщаю, чтобы не отпугивать. Теперь насчет грязи. В ней я уже по уши. А для дальнейшего погружения нужен, понимаешь ли, диплом...

В старинном саду на задах университета Эдуард поставил короткую ногу на мокрую скамейку, вынул из портфеля бутылку "Вермут розовый", складной стаканчик и сплющенный сырок "Новость":

- Новость, конечно, не сырок, - заметил он ухмылку Александра. Талант! Талант - единственная новость, которая нова. Сам из столицы будешь?

- Что вы имеете в виду? - Единственной столицей этой страны для Александра была Москва, он искренне не понял, что речь о городе, который был вокруг.

- В общаге, понимаешь, нет местов. Пожить на время сдачи у тебя нельзя?

- У меня?

- Вас понял. Папа, мама... А девушка, допустим? Куда ее приводишь?

- Никуда. Некуда...

- Ладно. Будем искать другие варианты. Пей давай, не держи.

Александр отвернулся, чтобы не обидеть собутыльника гигиеническим недоверием к его стакану, край которого он упер под нижнюю губу - наука бывалой мамы. Вермут оглушил.

Эдуард вновь наполнил и махнул, губами Александра совершенно не брезгуя.

- Давай мы, знаешь что? Давай сейчас газу доберем и в Молодечно?

- Вы оттуда?

- Нет.

- А что там?

- Кто! - исправил Эдуард. - Останешься доволен. Когда мне случается упоминать о моих победах, которые, заметь, от поражений я не отличаю, собутыльник обычно задает вопрос: "А в рот брала?"

Чувствуя, что краснеет, Александр ответил резко:

- Я ни о чем не спрашиваю.

- Могу сказать, почему. Потому что априори полагаешь, что берут только в развратной вашей столице. А вот я тебе скажу, что лучший в журналистской моей практике минет поджидал меня, знаешь, где? В такой лесной глуши, куда прорваться можно только с электропилой "Дружба". Мир, он един повсюду. Субстанциально. Остается, конечно, вопрос об акциденциях... Так насчет Молодечно: не убедил? Тогда разбежались до вступительных. Ты к папе с мамой, а я на вокзал через винный отдел. С чем в Молодечно есть проблемы, так это с благородными напитками. Еще стакан? И правильно, что нет. Много помоев мог бы я вылить на вторую древнейшую профессию, но главная беда, что в блядской этой работе нельзя не пить. Особенно в задупье. Где даже бормотуху начинаешь воспринимать, как кьянти или что там хлестал наш папа Хэм. Так что мой совет, которым ты, конечно, вправе пренебречь: пиши лучше стихи. Я пробежал своим наметанным: слова умеешь ставить.