Читаем без скачивания Фашист пролетел - Сергей Юрьенен

"Но, возможно, крокодилы..."

Под навесом пальм она ускальзывает из объятий, приседая и пропадая из виду. Он смотрит сверху, напрягаясь зрением. Тьма непроницаема. Закрыв бесполезные глаза, он ощущает, как из латунной пряжки тонкие пальцы неумело вынимают конец ремня. Ствол пальмы толст и волосат, он обнимает его сзади, прижимается лопатками. Он знает, что сейчас произойдет, поскольку все как-то уперлось в эту границу. Сейчас она падет. Он станет не тем, кем был. Страх? стыд? восторг? Он сам не знает, что, но что-то не дает этому маленькому писцу, невидимому хроникеру, который где-то в нем сидит и неустанно переводит жизнь на слова, как бы запасаясь для будущей литературы, входить в детали новых ощущений, которые уже вторглись за границу ранее возможного и расцветают дальше бессловесно. Есть общая невыносимость. Хроникер внутри хранит молчание. Строчка не бежит. Издавая сквозь ноздри первобытные звуки на "у", Александр Андерс, 18 с половиной, тупо катает затылок по древесной волосне, одновременно вцепившись в нее руками за спиной. Финик? Кокос? Банан тропического леса?

Какая б ни была, под этой пальмой происходит то, во что поверить невозможно.

Он напрягается. Задача при этом поелику возможно уменьшить объем неминуемого катаклизма. Он запрокидывает голову. Борется со стоном и распугивает птиц.

Она не отпускает и потом. Непереносимо, но он честно мучается на волосатой пальме - попавши к людоедке на десерт.

Воздух обжигает.

Она вырастает перед ним с вопросом:

- Кто твоя муза?

Глаза мерцают неизвестно, от какого света. Он ее обнимает, она отводит голову, чтобы скрыть от него его же запах - вполне уместный в этих тропиках.

- Я правильно?

Авторитет на карте. Не будучи ни в чем уверенным, он глубоко кивает.

- Я никогда еще...

Он тоже. Теперь, по эту сторону границы, его тоже переполняют сомнения и вопросы. Но, в отличие от Алены, задавать их некому.

- От этого можно забеременеть?

* * *

Дома он открывает словарь. Так оно и есть. Тропики от греческого "tropos". Что значит "изменение" и даже "поворот".

Крутой...

* * *

С порога отчим проявляет светскость:

- А где же, так сказать, глава?

Хотя и объяснялось по пути на мероприятие, оплаченное ими, но устроенное на чужой жилплощади, что глава там - мать Адама. Которая в ответ разбрасывает руки:

- Художник, знаете ли. Неуправляемая личность!

Из комнаты Адама навстречу им выходит Стенич - гость еще более ранний и вполне непринужденный. Белая рубашка апаш и школьные брюки. Одет он более, чем скромно, но ему можно при такой победительной мужественности. Линия челюсти, как в кино, улыбка ослепительна.

- Стасик! - восклицает мама. - Вас поздравить можно?

- Нужно!

- А с чем?

- Театрально-художественный институт!

- Есть и такой? - удивляется отчим.

Прикладываясь к ручке, бывший одноклассник переигрывает ослепление изумрудным платьем ацетатного шелка, снисходительно кивает отчиму, который, отказавшись "позорить погоны", столбенеет в штатском, после чего входит в соприкосновение с Александром, обнимая его за талию:

- Идем, мон шер, расскажешь нам московские шалости...

За портьерой в руке Адама легально золотится коньяк, который наливается в три пузатых бокала, но Стен срывается на зов, требующий "грубой мужской силы".

- Ветреник! Что ж?.. Поздравляю?

- С чем? - Александр берет бокал. - Выебли меня по-крупному.

- Не тебя одного.

Закушав ломтиком лимона, Адам сообщает новость о том, что Мазурка невинности лишили - не в социальном смысле, а в буквальном. Причем, не домработница.

- А кто?

- Еврейка. Но какая! Будущий сексолог. Из семьи не просто состоятельной: богатой. Old money. Если можно так выразиться применительно к тем, кто пережил сталинизм не с пустыми руками.

- Адам, тебя маман! - Стен расстегнул свою рубашку на пуговицу ниже для демонстрации растительности. - Как там наш Третий Рим-четвертому-не-быти? - Он допивает свой коньяк, по-хозяйски наливает снова и подмигивает. - Скверик у Большого посещал?

- А что там?

- Не знаешь? Как у нас "Мальчик с Лебедем"...

И внезапно бросается с поцелуем, одновременно пытаясь прижаться выпирающим из тесных брюк бугром. Отталкивающе разит разгоряченным потом. Упирая ладони в могучую грудь внезапного неприятеля, который языком разжимает ему зубы, Александр уже готов коленом дать по яйцам. Стен отступает сам, увидев Адама, который вносит хохломской поднос с закусками.

- Ну, чего ты?

- Я? - Александр оттирает обслюнявленные губы. - Это ты - чего?

- Из просвещенной Москвы приехал, а зажат, как девочка.

- Какая, на хер, девочка? Совсем рехнулись в этом омуте?

Из прихожей доносится голос новой гостьи: "Сколько лет, сколько зим!.."

Стенич перестает смеяться. Мертвеет лицом и переходит на шепот:

- Кто это?

Адам отодвигает портьеру:

- Госпожа Правилова Аида. Актриса и, можно сказать, телезвезда.

- Что это за звезда, я знаю! Откуда она здесь?

- Мамашина подруга боевая... А что?

- Не мог предупредить?

- Откуда же я знал? Мамаша список редактировала. Ты можешь сказать, в чем дело?

Всем своим крупным телом Стенич бросается на пол, припадает к ковру но под диван ему не влезть. Убедившись в этом, вскакивает. Озирается. Балкон!..

Шторы еще не успокоились, когда со звоном украшений врывается тучная и очень ненатуральная блондинка - та самая ночная истеричка с улицы Коммунистической: "Здесь, говорят мне, ученик мой?" Не здороваясь, смотрит на них, молчащих, оглядывает комнату, и, увидев три бокала, уверенно идет к балкону. Раздвигает шторы, занавеси. Но за стеклами Стена нет. Она оглядывается, они молчат. "Ах, он, наверное, ручки моет!"

И выбегает.

- Комедия дель арте, - говорит Александр.

- Надеюсь, что.

Адам открывает балконную дверь. Тела на асфальте нет. Но рядом по стене - пожарная лестница.

- Змей ускользнул. В цирке бы ему работать.

- В качестве монстра.

- Ну, какой он монстр? Парнишка просто хочет выйти в люди. Господь ему отмерил, согласись.

- Весьма умеренно.

- Как сказать? Девятнадцать сантиметров. И что еще важней - двенадцать в диаметре.

Александр смотрит на Адама:

- Ты откуда знаешь?

- Разве ты не знал?

В дверь звонят, когда уже зовут за стол.

На пороге беглец с букетом белых хризантем:

- А вот и я!

За Высшее Образование уже выпито, когда появляется Мазурок розовощекий и набыченный, не говоря про отсутствие галстука. Но что значит власть: навстречу поднимаются и дамы. Отнюдь не первый из собравшихся красавцев; тем не менее, одна из не последних генеральш, в поисках "видов" приведшая горделиво пунцовеющую дочь, промокает влагу умиления, как бы про себя произнося: "Такого б нам орла!" Окрыленного бычка обнимает входящая с кухни мать Адама, она вбирает в свое объятье всю их компанию и произносит с прописной, как в классицизме:

- Законодатель, Любомудр, Лицедей и Одописец... Друзья, прекрасен ваш союз!

Отцы рассудительно гудят:

- Что бы ни говорили, а и среди м`олодежи...

- Есть, есть! Смена у нас вполне...

- Будет, кому передавать бразды...

- Запечатлеть их!

Друзья ухмыляются, сплетаясь монументальной группой - той, что встречает посетителей местного музея изобразительных искусств: "Коммунисты перед расстрелом".

Вспышка слепит. Юркий аспирант Адамовой мамаши, великовозрастный мальчик-чего-изволите, общелкивает и снисходительных отцов, предварительно развернув бутылки ярлыками к объективу.

- За тех, перед кем в долгу мы неоплатном... За отцов за наших! проникновенно выступает с фужером Лицедей, о родителе которого, кстати, Александр никогда и ничего не слышал.

Адресаты тоста впадают в скромность:

- Нет-нет, положено сначала за прекрасных дам...

- А также и не дам, - вставляет Мазурок, чем вызывает поощрительные хохотки, а также приливы новой крови к пунцовым щекам генеральской дочки, чей восторг по поводу себя и своего розана стыда не ведает.

Но дамы отклоняют, все, как одна, единодушно поддерживая Стенича, который наглеет в лицедействе:

- Тост пьется стоя и до дна!

Он так и пьется.

- Ну, а теперь за дам! До дна и не садясь!

Отщелкав пленку, аспирант опрокидывает первый фужер, наливает второй, накладывает на тарелку гору и, перед тем, как взяться за вилку, таращит глаза и растирает руки.

Перекур. Кто-то из Академии начинает аргументировано сокрушаться по поводу ихнего превосходства по части информатики: "Что с нами будет? А в 76-ом? А в 86-ом? Страшно себе представить..." Актриса Правилова не без оговорок, но в целом одобряет орган Домского собора в Риге, выдвигая при этом обнаженное плечо, на котором ходят мускулы от того, что под скатертью рука сжимает - будем считать - колено соседа, который выглядит понурым и даже вдруг небритым: это огненный-то Стен? Случайное соприкосновение между матерью и аспирантом вызывает электрический разряд с последующим комплиментом, от которого она заразительно смеется, сияя золотой коронкой. Прикусив папиросу и гоняя желваки, отчим энергично кивает местным реакционерам: да! в Сорок Пятом надо было врезать до Ла-Манша, не имели бы сейчас проблем с Заходней Яуропой - нет, это не он сказал, это они все хором...