Гардиканут, преемник Гарольда, ненавидел своего предшественника так сильно, что приказал выкопать его тело и бросить в болото. Единодушным решением саксонских и датских танов Гардиканут был провозглашен королем, и, хотя он вначале преследовал Годвина как убийцу Альфреда, но все же держал его при себе во время всего своего правления и относился к нему так же, как Канут и Гарольд.
Гардиканут умер внезапно на свадебном пиру, и Годвин возвел на престол Эдуарда. Совесть графа должна была быть так же чиста, как сильна была его уверенность в собственном могуществе, если он решился сказать Эдуарду, когда последний на коленях умолял помочь ему отречься от престола и вернуться в Нормандию:
— Ты сын Этельреда и внук Эдгара. Правь — это твой долг; лучше жить в славе, чем умереть в изгнании. У тебя есть жизненный опыт, ты изведал нужду и будешь сочувствовать положению народа. Положись на меня, и ты не встретишь препятствий. Кого любит Годвин, того будет любить вся Англия.
Через непродолжительное время Годвин своим влиянием на народное собрание добился для Эдуарда королевского престола, склонив — одних золотом, а других красноречием.
Став английским королем, Эдуард женился, вследствие заранее заключенного условия, на дочери того, кто доставил ему королевский венец. Юдифь была прекрасна и телом, и душой, но Эдуард, по-видимому, не испытывал к ней любви: она жила во дворце, но лишь называлась его женой.
Тостиг, как мы уже видели, женился на сестре Матильды, супруги герцога Норманнского, — дочери Балдуина, графа Фландрского, поэтому дом Годвина был в родстве с тремя королевскими линиями — датской, саксонской и фламандской. И Тостиг мог сказать то же самое, что мысленно говорил себе Вильгельм Норманнский: «Дети мои будут потомками Карла Великого и Альфреда».
Годвин был слишком занят государственными делами и политическими расчетами, чтобы обращать внимание на воспитание сыновей. Тогда как жена его, Гита, женщина благородная, но не вполне образованная и, вдобавок, унаследовавшая неукротимый нрав и гордость своих предков-викингов, могла скорее способствовать развитию честолюбия, чем укрощать их смелый и непокорный нрав.
Мы знаем судьбу Свена, но Свен был настоящим ангелом по сравнению с Тостигом. Кто способен к раскаянию, в том еще кроются возвышенные чувства; Тостиг же был свиреп и, кроме того, вероломен, он не обладал умом и дарованиями братьев, но был честолюбивее, чем все остальные, вместе взятые.
Мелочное тщеславие возбуждало в нем ненасытную жажду власти и славы. Свои длинные волосы он завивал по обычаю предков и ходил на пиры разодетым, как жених.
Только двое из рода Годвина занимались науками, которые в то время только-только стали признаваться королями. Это были Юдифь, нежный цветок, увядший во дворце Эдуарда, и ее брат, Гарольд.
Однако Гарольду, человеку практичному, имеющему пытливый, почти гениальный ум, была чужда та поэзия, без которой немыслимо язычество, и которая так помогала его сестре переносить земные страдания.
Сам Годвин не любил языческих жрецов; он слишком хорошо видел их злоупотребления, чтобы внушить своим детям уважение к ним. Такой же образ мыслей, который у отца основывался на глубоком жизненном опыте, был у Гарольда следствием учебы и глубоких размышлений.
Классические авторы древности привили молодому саксу новые понятия о долге и человеческих обязанностях — далеко не похожие на те, которым учили невежественные друиды. Он только презрительно улыбался, когда какой-нибудь датчанин, проводивший время в пьянстве и разврате, думал отворить себе врата Валгаллы, завещая жрецам владения, завоеванные разбоем и насилием. Если бы жрецы вздумали порицать действия Гарольда, он ответил бы им, что не людям, погрязшим в невежестве, судить людей просвещенных.
Любовь к родине, стремление к справедливости, твердость в несчастье были отличительными чертами его характера. Гарольд, в отличие от своего отца, не умел притворяться, он был всегда приветлив и справедлив, не потому, что этого требовала политика, а потому, что он не мог поступать иначе.
Впрочем, как ни прекрасна была душа Гарольда, в ней скрывалось также немало человеческих слабостей, и они заключались в его излишней самонадеянности, как в результате сознания своих сил. Хоть он и верил в Бога, ему чужда была та таинственная связь, соединяющая человека с Творцом, в которой в равной мере есть и простодушие детства, и мудрость старости…
Хотя в случае нужды Гарольд был храбр, как лев, храбрость эта не была отличительной чертой его характера. Он презирал зверскую смелость Тостига, ненавидя в душе жестокость; он мог даже казаться робким, когда смелость требовалась для удовлетворения пустого тщеславия. Но когда эту смелость предписывал долг, ничто не могло его устрашить и никто не мог перехитрить, — тогда он становился отважным и свирепым. Неизбежным следствием особенностей истинно английского характера Гарольда было то обстоятельство, что действия его отличались скорее терпением и упорством, чем быстротой и сметливостью.
В опасностях, с которыми он уже успел освоиться, никто не мог состязаться с ним в твердости и чрезвычайной ловкости, но стоило застать Гарольда врасплох, как он способен был совершить крупные промахи. Обширный ум редко отличается сообразительностью, если необходимость всегда быть начеку и природная осторожность не развили в нем бдительности.
Нельзя было представить себе сердца более доверчивого, честного и прямого, чем сердце графа. Если мы все это примем во внимание, нам станет понятен образ действий Гарольда в позднейших обстоятельствах его бурной и трагической жизни.
Но мы не должны думать, будто Гарольд, откинув суеверия одного из сословий, стоял настолько выше своего века, что полностью отказался от них. Какой человек, ищущий славы и вступающий в борьбу со светом и людьми, может отказаться от веры в таинственную силу? Цезарь мог смеяться над римскими мистическими обрядами, но он веровал в судьбу.
Гарольд почерпнул из классики, что самые независимые и смелые умы древности не могли отрешиться от некоторой доли фатализма. Хоть он и отвергал гадания Хильды, но все же запомнил ее таинственные предсказания, которые слышал еще в детстве. Вера в приметы, знамения, легкие и тяжелые дни, влияние звезд была присуща всем сословиям того времени. У Гарольда был свой счастливый день — четырнадцатое октября. Он верил в его силу так, как Кромвель верил в силу третьего сентября.
Мы описали Гарольда, каким он был в начале своего пути. В то блаженное время к свойственному молодости стремлению стяжать себе славу еще не примешалось никакое эгоистическое честолюбие.
