Рите тоже не надо было от Эльмиры ничего особенного. При всей несгибаемости своего характера вздорной она никогда не была, требования ее были разумны и естественны. Пока Маше не исполнится год, няня должна отпускать Риту на работу три раза в неделю, а дальше видно будет. Иногда Рита просила, чтобы Эльмира посидела с ребенком вечером. В таких случаях няня оставалась и на ночь, для этого в детскую был куплен диван. Но случались эти ночевки редко, если только Рита не могла отказаться от какого-нибудь делового ужина, который ее партнеры почему-либо не хотели заменить обедом. А без деловых нужд у нее ни разу за полгода не возникло потребности провести вечер вне дома.
Не было на всем белом свете таких событий и явлений, которые не то что зажгли бы ее воображение, но хотя бы возбудили любопытство. Не существовало магнита, который мог бы ее к себе притянуть. В огромном каком-то смысле не существовало.
Она старалась об этом не думать, тем более что Маша-то как раз притягивала ее к себе неизменно, и разве этого мало? Рита уже не могла представить, что ребенка у нее совсем недавно еще не было. И смысла, которым наполнило ее жизнь само Машино существование, – этого смысла хватало ей с лихвой.
Но в том, как шла остальная ее жизнь, было что-то пугающее. Как Рита ни старалась гнать из головы ненужные мысли, она все же не могла не понимать, с чем связано это ощущение.
Жизнь ее, огромная, когда-то полная стремлений, была кончена. Если ни к чему в собственной жизни – Маша не в счет, это совсем другое – нет ни страсти, ни даже простого интереса, то что еще можно о своей жизни сказать? Кончена, или пуста, или уныла.
Да, уныние догнало ее снова, и даже Маша способна была развеять его лишь в очерченном собою круге. За этой волшебной чертой простиралась пустыня, и Рита не представляла, что могло бы ее от этого ощущения избавить.
«Что ж, – решила она, – счастье, что такой волшебный круг есть. Это очень немало. И кто сказал, что я должна из него выходить? По необходимости только. Как в магазин за молоком».
К тому же Рита была наблюдательна и, оглядываясь вокруг, понимала, что находится в идеальном положении по сравнению с большинством своих близких и дальних знакомых. Да тут и наблюдательности особой не требовалось – жизнь пошла вразнос, этого только слепой не заметил бы. Одни теряли собственный бизнес, других увольняли, третьи пребывали в страхе от возможного в любую минуту увольнения, а многие из тех, кого увольнять не собирались, на глазах превращались в подозрительных, самодовольных, а то и неистовых в желании выслужиться существ, и это было так странно, так тревожно, что иных пугало больше, чем даже увольнение.
Да и просто денег у людей не стало, средств на самую обыкновенную, без затей, жизнь. Эта неожиданно обрушившаяся слишком на многих бедность подпитывала уныние, и Рита чувствовала, как оно сгущается в воздухе.
Так что грех ей жаловаться, в ее жизни по крайней мере материальных трудностей нет. А ощущение пустыни… Оно слишком смутно, чтобы обращать на него внимание.
В девять месяцев Маша начала ходить. Это случилось так неожиданно, что Рита даже испугалась.
Она вышла из гостиной, оставив Машу ползать – все розетки давно были заткнуты специальными пробками, все безделушки убраны повыше, в шкафу на нижней полке была сложена одежда, которую ребенку интересно было оттуда выбрасывать, – в общем, можно было не опасаться.
Когда Рита вернулась в комнату, Маша поднялась на ножки и сделала ей навстречу три шага.
– Ой! – воскликнула Рита. – Ты куда?
Ответа на этот глупый вопрос, конечно, не последовало. Маша шлепнулась на попу и засмеялась от счастья. Она смеялась не так, как смеются взрослые, а всем своим существом. И ручками, и ножками, и пестрыми кудряшками, и даже двумя нижними зубами.
Рита засмеялась тоже, подхватила Машу на руки и закружилась с ней по комнате. И наплевать, что миллионы матерей вот точно так же бывали счастливы от точно такого же события, и неважно, что, увидь она такую картину в кино, поморщилась бы от ее чрезмерной сентиментальности… В волшебном кругу, который появился в ее жизни, все происходило впервые и ничто не было чрезмерным.
– Представляешь, она пошла! – встретила Рита явившуюся через час Эльмиру. – На ножки встала и пошла! Разве так бывает?
– Наверное, бывает. – Эльмира пожала плечами. – Сама не видела, чтобы в девять месяцев ходить начинали, но почему же нет?
Она не сказала ничего особенного. Она даже улыбнулась с обычной своей приветливостью. Но прямо в момент этой улыбки Рита поняла, что няне нет до всего этого никакого дела. Ну, пошла ее подопечная. Надо теперь следить за ней с учетом новых ее способностей. И больше ничего.
«А раньше ты этого разве не понимала?» – подумала Рита.
Понимала. Но сейчас, сию минуту, это понимание словно холодной водой ее облило.
До ее ребенка никому нет дела. То есть, конечно, она в любую минуту может позвонить любой из своих девчонок, рассказать о Машиных достижениях, и те восхитятся, и обрадуются, и это будет искренняя радость. И если ей понадобится помощь, они обязательно помогут. Но все-таки у каждой из них своя семья, а если не семья, как у Оли, то все равно свои заботы, своя отдельная жизнь, и это не может быть иначе, потому что общие заботы и радости у них были в юности, когда они жили в одной общежитской комнате, а к сорока годам это меняется, у всех меняется, и неизвестно, хорошо это или плохо, но это так – так мир устроен.
И маме, в общем-то, нет дела до внучки, и хотя это, конечно, не у всех так, но у Риты мама вот такая, другой не будет. За пределы своего мирка выходить не хочет – то ли боится всего, что там, в широком мире, происходит, то ли не нуждается ни в чем, кроме того, к чему давно привыкла, и скорее второе, но какая разница? На внучку посмотреть приезжала, привезла ей в подарок пестрые вязаные носочки и шапочку, по телефону спрашивает, как там Маша, но и все на том. Так ее мир устроен.
Никогда прежде такое устройство мира не вызывало у Риты уныния, она принимала его как данность. Но когда увидела равнодушную Эльмирину улыбку… Не уныние она почувствовала даже, а отчаяние.
Но чувства чувствами, а сейчас ей пора на работу. Через полчаса должен явиться владелец маленькой частной клиники, специально приехал из Тулы, чтобы лично заказать оборудование для гастроскопии именно у Риты, потому что слышал о ней много хорошего и надеется, что она плохое не подсунет, деньги-то у него свои, не краденые, ему плохое нельзя… Надо было идти на встречу с ним, а не предаваться пустым размышлениям.
И Рита ушла, поцеловав Машу в перемазанную щечку – Эльмира в этот момент кормила ее щами – и запретив себе думать о чем бы то ни было, кроме контракта с драгоценным тульским заказчиком.
