— Что за небесный груз приволок вчера ночью твой властительный выродок? — положил слова ровно, как идеальное полотно, без раздражения и злости. Пальцы расслабились и разжались — горячие, послушные, гибкие.
— Девчонка, динн. Любопытная, живая, чужая… Вряд ли она тот самый груз. Но это единственное, что появилось в замке прошлой ночью.
— Девчонка? — он почувствовал, как смялась ткань голоса, пошла заломами иронии, морщинами сарказма. Но можно больше не сдерживать себя — зачем?
— И что есть у этой девчонки? Сила, способная разрушить и уничтожить? Ловкость, которую не переиграть? Оружие, перед которым рухнет на колени Зеосс?
Фигура покачала головой, но в темноте почти не видно движений. Только колебание воздуха даёт ему зрение даже в почти кромешной тьме.
— Ничего этого нет. Обычная, лет четырнадцать-шестнадцать. Коса до пояса да любопытство из всех щелей. Одета, как мальчишка… была. Уже в платье — и на вид теперь больше похожа на девушку из властительных семей. Плачет, пугается, путается. Смотрит в отражатели. Вытянула ухайлу, но нежиль убил властитель, а она лишь тряслась да боялась.
Ему хотелось хохотать. Смачно, громко, пока не брызнут слёзы. О, как он будет наслаждаться, наблюдая за лицом Пиррии! Он продлит удовольствие: расскажет обо всём медленно, с паузами, чтобы не пропустить ни единой гримасы, ни единой смены настроения! Бедная повёрнутая огненная сайна. И за это она скандалила в ночи с малахольным выродком?
Девчонка. Сегодня есть — завтра нет. Лучше не выпускать из виду, но и торопиться не стоит.
— Ступай прочь. И следи за девчонкой внимательно. Будешь приходить через ночь, сюда же.
Он слегка прикоснулся пальцами к подбородку пришелицы. Почувствовал дрожь и улыбнулся. Запустил руку под капюшон и провёл ладонью по щеке. Мягкой, нежной, тёплой. Она задрожала всем телом и невольно пискнула. Сдавленно, приглушённо, жалко. Он отослал её — она могла уйти, но не посмела, подавленная его рукой, невесомой лаской, которая казалась ей каменной плитой необъятных размеров.
— Через ночь. Здесь же. — повторил спокойно, даже не пытаясь надавить. — Или ты знаешь, что случится.
Она сделала шаг назад. Ладонь заскользила и упала, освободив жертву. Он услышал, как быстро зашуршала одежда, заколебался воздух, потревоженный лёгкой, почти воздушной поступью. Уходила быстро, как только могла, но не смела бежать, чтобы не оказаться в его когтях ещё раз за малодушие и для урока.
Он отвернулся. Шагал неспешно, впечатывая сапоги в каменный пол. Незачем двигаться легко и бесшумно. Умел, но не любил делать так. Куда приятнее слышать твёрдую поступь, уверенный шаг, слышать, как камень отзывается на тяжесть ног — гулко, с легким шарканьем, с медленной оттяжкой…
Здесь он хозяин, и можно отбросить личину, как грязную использованную одежду. Сколько их? Не сосчитать. Но каждый раз он доставал новую, ибо хорошо помнил выемки. Не нужно подгонять, примерять, привыкать. Чистые маски, созданные непревзойдённым искусством лицедея вживаться в роль так, чтобы верили: он настоящий, такой и есть. Никто не догадывался о маленьком секрете: он уже и сам не знал, какой он, где заканчивается театр, а где начинается настоящая жизнь Леррана.
Он мог пройтись по этим коридорам с закрытыми глазами, ни разу не споткнувшись, не зацепившись плащом за угол или плечом — за стену. Знакомое место, изученный маршрут. Путь знают не только ноги, но и все чувства, которые у него есть. Ослепнув, оглохнув, перестав обонять и ощущать, он смог бы приползти сюда и найти неказистую дверцу, полностью слившуюся с неровной стеной.
Он наклоняется и проводит рукой по шероховатой поверхности. Здесь только тёмный мейхон — старый, как вечность. Щелчок. Тёмный мейхон не умеет трансформироваться, поэтому приходится толкать неповоротливое чудовище рукой. Дверь скрипит визгливо, недовольно, со злостью. Сгибаясь и сжимая плечи, он проскальзывает в открывшийся проём.
Здесь нет окон и света. Зато есть огонь, который даёт тепло и освещение. Нескладная фигура машет руками, дирижируя каким-то своим гениальным мыслям. Попасть в такт этим движениям, понять их смысл и течение — невозможно. Это как ручей, что берёт начало непонятно откуда, прокладывает путь через камни, извивается, льётся струйкой или превращается в бурный поток — всё зависит от местности, окружающего ландшафта, времени года и дождей. Больше солнца — иссякает, больше влаги — бурлит и может снести на своём пути всё.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Лимм. — говорит негромко, чтобы не вспугнуть.
Фигура замирает на полувзмахе, всё равно пугается, отчего руки дёргаются, как шарнирные, сгибаются в локтях, складываются в кистях: то ли лицо пытается прикрыть, то ли прислушивается к дрожи. Узловатые пальцы в изменчивом свете факелов кажутся огромными, как когтистые лапы дракона. Два безумных, широко распахнутых глаза смотрят на него, но пока не понимают, что увидели. Яркая зелень как сок луговых трав. Чистота, как у младенца, только-только начинающего постигать большой мир.
Взгляд вздрагивает, становится осмысленным — возвращается из первозданной чистоты. Тяжёлые веки приглушают зелёный свет, делая его темнее и спокойнее.
— Ты зачастил, Лерран. Я не ждал тебя сегодня. Не терпится, да?
— Терпится. Но лучше прислушиваться к пульсу: сердце должно биться ровно, не быстро и не медленно. В самый раз.
Лимм запрокинул голову, задергал выпирающим кадыком и закахкал, как утица: хрипло с визгливыми нотами, отрывисто.
— Всё тикает, как надо, поверь! Лучше, чем я мог подумать! Сильнее, чем мог мечтать! Это эйфория — стоять так близко, но пока не иметь возможности испробовать на полную мощь! А ведь сработало, да? Раз ты пришел ночью.
Лерран в который раз молча восхитился: Лимм никогда не путал день с ночью. В каком месте щёлкал его личный хронометр?
— Получилось. Твоя стрела преодолела все преграды.
Лимм почти закрыл глаза, но из-под тяжелых век, сквозь ресницы прорывался зелёный свет. На искусанных губах появилась слабая улыбка. Он не радовался, а знал, был уверен в успехе.
— Всё просто. Всё очень просто. Как умножение чисел, как рифма в древних песнях. Ты получишь, что хочешь, Лерран.
Он быстро прошагал по большому помещению, откинул бурый холст и погладил своё изобретение рукой. Любовно, нежно, как женщину.
— Ты моя песня. Ты самая совершенная музыка, которую никогда не слышал этот мир.
Он оторвал взгляд от нескладного на первый взгляд сооружения и пронзительно посмотрел на Леррана.
— Дело только за малым. Добудь их. Добудь!
Зелёный свет вспыхнул так ярко, что Леррану захотелось невольно поёжиться, но он сдержал себя. Это был вызов, а в вызовах он не проигрывал никогда, поэтому стоял прямо, немного расставив ноги для равновесия, и смотрел в эти фанатичные глаза не мигая, долго, твёрдо.
— Всё будет. Не сомневайся.
Сумасшедший учёный отвёл глаза, взъерошил и так растрёпанные волосы, отчего они встали неряшливым нимбом, и забормотал, размахивая руками:
— Камни, камни… Проклятые камни… Великие камни, способные рвать и уничтожать, менять полюса и управлять молниями. Где же вы, камушки? Самые лучшие камушки? Камни, камни… проклятые камни…
Ходуном заходили большие колени, сдвигаясь и раздвигаясь. Тонкие высохшие ноги приплясывали, руки молотили воздух… Лимм танцевал свой ритуальный танец, и больше здесь нечего было делать.
Лерран развернулся и неспешно вышел из комнаты, тщательно закрывая скрипящую и сопротивляющуюся дверь. Щелчок. Мрак. Глаза не видят в кромешной тьме, но ему не нужно зрение. Он передвигается по этим коридорам спокойно и уверенно, точно зная, где повернуть, а где поднять ногу, чтобы не споткнуться о выступающий из напольной кладки камень…
Глава 22. Чем берут на слабо деревунов. Дара
