Зенон медленно обошел все здание. Все входы были наглухо забиты, и он вернулся на ту громадную лестницу, где чернели остатки разбитых колонн и балюстрад, и остановился перед какой-то большой дверью, не зная, что делать.
Ветер постепенно усиливался и все угрюмее гудел в развалинах; время от времени какой-нибудь камень срывался со стены и падал на землю; деревья с криком бросались друг на друга, шумя и свистя в мутной, слепой темноте; луна скрылась за тучами, громоздящимися, как бурные волны, и в то же время какие-то приглушенные, далекие голоса неслись откуда-то из развалин, или из-под земли, или из неведомых пространств, с самого дна ночи.
«Не бойся… молчи… S-o-f открывает тайны», — вдруг повторил он, вспоминая таинственную фразу, смело, без колебаний взял в руку молоток, висевший на цепи, и ударил в дверь.
Молчание. Только медь загудела и заиграло долгое глухое эхо.
Он ударил еще раз и произнес отчетливо, отделяя каждую букву:
— S-o-f.
Дверь тихо открылась и, едва он вошел, с шумом захлопнулась.
Он очутился в большой, почти темной зале; посредине стоял низкий треножник, поддерживающий громадную медную кадильницу, наполненную горячими углями; из нее вырвался тяжелый, опьяняющий запах, а за ней была видна колоссальная статуя, покрытая фиолетовой драпировкой, и больше ничего не было, кроме голых стен, гладких, блестящих камней, на которых кое-где уже легли потухшие во мраке фрески, какие-то золотые буквы, таинственные символы огня, воды и воздуха, призрачные тела каких-то чудовищ и зверей, кричавшие от ужаса маски, — все это едва можно было различить сквозь полосы кровавого дыма, сквозь темноту, насыщенную красноватым тлением.
Зенон стал озираться, но в комнате никого не было. Он был поражен этой мертвой тишиной, придавившей его душу, как гробовая плита, и вдруг почувствовал, что каменный квадрат пола, на котором он стоял, дрогнул и медленно поплыл вместе с ним, едва заметно опускаясь вниз. Он не пошевелился, не вздрогнул, только закрыл глаза; его сдавил страх и пронизала ледяная дрожь, но он быстро опомнился, ударившись всем телом о стену; глубокая ночь спеленала его непроницаемым мраком, он не знал, где находится, в одно мгновение испуга позабыв все, что с ним произошло; он понимал только то, что он находится в каком-то низком и узком коридоре. Держась руками за стены, согнувшись, он решительно пошел вперед.
Хор далеких, глухих голосов, подобных шуму волн, затихающих у далеких побережий, звучал где-то впереди, стонал в какой-то глухой пустоте, вздрагивал все тише и все ближе… Зенон бежал к этим сонным, непонятным звукам, полный и страха, и в то же время любопытства.
Коридор неожиданно окончился какой-то холодной и скользкой стеной. Звуки рассеялись в тишине. Ощупью, с лихорадочной поспешностью он стал отыскивать двери, вдруг пол оборвался у него под ногами, и он почувствовал, что падает, что летит со страшной быстротой в бездну; его охватил ужас и непреодолимое чувство беспомощности и неудержности падения.
Когда он очнулся, то увидел себя сидящим на каменной скамье; осторожно стал он ощупывать руками стены: они были холодны и скользки, комната была мала, квадратна и очень высока: встав на скамейку, он не мог достать до потолка. Одна стена показалась ему холоднее остальных, она была как будто из стекла, вся в буграх и каких-то закруглениях, и нигде не было ни малейшего следа ни дверей, ни окон.
Он сидел омертвевший, неподвижный, ни о чем не думая, как бы на самом дне уже миллионы лет умершего мира, в предвечных безднах тишины. Ему казалось, что он переживает какой-то каменный сон, какую-то вечную мертвенность, из которой уже нельзя восстать, что он, как живая пылинка, внезапно ввергнут в вековое молчание, в вековую бездонную ночь.
Так в забытьи и бесчувствии протекали минуты, как протекает время базальтовых скал на дне океана, время душ, блуждающих в бесконечности, или звезд, умерших и вечно, вечно падающих.
Он окаменел в тревожном молчании, погрузился в глубокий сон о самом себе, и ему грезилось, что глаза его начинают что-то замечать, что в нем возникают призрачные очертания чего-то нового. Стена, против которой он сидел, понемногу стала выделяться из мрака, становилась прозрачной, подобно зеленоватой поверхности воды, сквозь которую просвечивают бледные контуры дна, странные пещеры, фантастические растения и тихие скользкие тени какой-то чудовищной жизни, рассеянные отражения неведомых явлений.
Он был уверен, что это сон, и старался не шевелиться, чтобы видение не исчезло, и смотрел тяжелыми глазами в одну точку, в глубину этих медленно раскрывавшихся пространств, в какую-то стоявшую посередине скалу, охваченную кровавыми огненными языками, похожую на огненный фонтан или на горящий факел, раздуваемый вихрем. Пламя вздымалось кверху целым роем кровавых ужей, а вокруг, как бы в зеленом сумраке морского дна, были раскиданы огромные камни, качались какие-то деревья с ветвями, похожими на когти, дрожали какие-то движения неведомых предметов.
Да, лишь во сне могла грезиться ему эта громадная пещера, прорезанная чудовищными, тяжелыми колоннами сталактитов, залитая зеленым сумраком, в котором, как рой светящихся бабочек, двигались еле уловимые золотистые блестки. А из этого золотого тумана выплывали тяжелые, непонятные фигуры, выползали из-под камней, из зеленых ям, из зеленого мрака и, тихо, торжественно двигаясь, едва заметные в изумрудной зыбкой глубине, плыли, огибая кровавый огненный камень. Раздались какие-то звуки, словно тысячи арф застонали сразу и замерли, рассыпавшись по камням, как ржавые жабы, а вслед за этим снова показалось длинное шествие одетых в белое фигур. Ноги были босы, женские груди обнажены… головы змей… головы птиц… головы животных… адское шествие зловещего Сэта, — шли медленно, ритмически, неся на руках длинные черные носилки, а на них тело, закрытое траурным покровом. Обошли вокруг пламени и, поставив носилки впереди, встали по сторонам, как два белых крыла.
Вдруг раздался страшный удар, молния золотой тесьмой прорезала пещеру, все пали ниц, кровавое пламя, как вулкан, рванулось в высоту и тихо опустилось, а вместо него стали вырываться клубы золотого кадильного дыма, среди которых медленно в гробовой тишине возникал образ Бафомета. Он выплывал из этих пугливых, рассеянных, бледных языков пламени, вырастал из гаснущей бездны, как грозная туча, и наконец явился — весь мрачный, как ночь, и ужасный, как смерть.
Он присел на козлиных ногах.
На узком голом черепе засветились золотые рога полумесяца, тело его было нагое, тонкое, юношеское, он сидел, широко расставив колени, между которыми, как ядовитая змея, извивалась кровавая молния. Длинные протянутые руки хватали кривыми ногтями покров носилок, стоявших у его золотых копыт, красные, как раскаленные карбункулы, глаза сверкали, блуждая по головам лежавших перед ним в смирении и страхе. Он был ужасен в своей красоте — холодной, как сталь, и отравленной смертельными чарами, был мрачен и неутомим, дикая сладость была развита по страдальчески сжатым губам, грозно сведенные брови были как луки, натянутые местью и гневом, а в худом лице и на гордом высоком лбу лежало затаенное страдание вечного бунта, беспросветной ночи, неотмщенных обид и бесконечных блужданий. Согнутое и напряженное тело его было готово к прыжку. Казалось, что он явился только на мгновение и тотчас же снова бросится в бездну, чтобы пробегать ледовитые пустыни молчания, чтобы бежать всегда, бесконечно, вечно…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
