На узком голом черепе засветились золотые рога полумесяца, тело его было нагое, тонкое, юношеское, он сидел, широко расставив колени, между которыми, как ядовитая змея, извивалась кровавая молния. Длинные протянутые руки хватали кривыми ногтями покров носилок, стоявших у его золотых копыт, красные, как раскаленные карбункулы, глаза сверкали, блуждая по головам лежавших перед ним в смирении и страхе. Он был ужасен в своей красоте — холодной, как сталь, и отравленной смертельными чарами, был мрачен и неутомим, дикая сладость была развита по страдальчески сжатым губам, грозно сведенные брови были как луки, натянутые местью и гневом, а в худом лице и на гордом высоком лбу лежало затаенное страдание вечного бунта, беспросветной ночи, неотмщенных обид и бесконечных блужданий. Согнутое и напряженное тело его было готово к прыжку. Казалось, что он явился только на мгновение и тотчас же снова бросится в бездну, чтобы пробегать ледовитые пустыни молчания, чтобы бежать всегда, бесконечно, вечно…
Перед лицом этого призрака Зенон пришел в сознание, почувствовал, что он не спит, но не мог поверить, боролся с безумием, хотел бежать, но его окружали холодные, неумолимые, неподвижные стены, хотел кричать от неожиданного дикого страха, но не владел голосом, звуки замерли в горле, как задавленные в гнезде птенцы. Он стал биться об эту прозрачную, точно стеклянную стену, но она даже не зазвучала под ударами, и он только больно поранил руки и колени и, обессиленный, упал на землю.
Спустя некоторое время он поднял голову. Стена еще светилась, и монотонно звучало какое-то протяжное пение. Странные, медленные слова тихо падали, как цветы сплетаясь в пламенную, торжественную гирлянду молитвенного шепота:
— Владыка ночи и молчания!
— Будь с нами! — отвечало эхо.
— Владыка боящихся и угнетенных!
Все пламеннее звучали голоса. Зенон встал, прижался лицом к немного потускневшей стене — пещеры почти не было видно, ее залил ночной мрак, и лишь посередине сияло изваяние Бафомета, подобное окаменевшей на лету молнии; черные носилки по-прежнему стояли у его ног, а из глубины мрака медленно лилась торжественная, захватывающая литания:
— Ты, который спасешь проклятую!
— Единственный! — отвечало затихавшее эхо.
— Ты, который призреваешь покоренных насилием!
— Месть вечно живая!
— Ты, который равен могуществом!..
— Тень страдальческая!
— Свет, мстительно низвергнутый в бездну!
— Сила обессиленная!
— Сила любвеобильная!
— Сила священная!
И вдруг он понял это странное пение, вспомнил, что это была та же мелодия, какую он слышал тогда на сеансе, это были те же слова, которых он до сих пор не мог воспроизвести в своей памяти, не мог вспомнить, где и когда он их слышал.
Пение затихло; в сгущенной, мутной темноте что-то стало происходить. Он не мог различить слабых очертаний: туманные, белесоватые тени вели хоровод, окружали статую, плыли, как мерцающие огоньки, а какая-то тень склонилась над носилками — он отчетливо слышал шаги невидимых ног по острому песку… какой-то шепот… шипение огня… невидимые движения…
Вдруг раздался протяжный, жалобный вой.
— Это Ба, Ба! — шепнул он, различая силуэт пантеры, бросившейся одним прыжком на носилки. Упал темный покров, и медленно поднялась высокая нагая фигура. Зенон весь дрожал, он готов был отдать в это мгновение всю жизнь, лишь бы увидеть ее лицо. Сквозь густой туман он различал лишь тонкое обнаженное тело, охваченное плащом рыжих волос, стоявшее между коленями Бафомета.
Как удар меди, отчетливо прозвенел могучий голос:
— Чего хочешь?
— Умереть ради него, — смело ответил другой голос.
— Хочешь обречь себя смерти?
— Я обрекла себя мести и тайнам.
— Проклинаешь А?
— Проклинаю.
— Проклинаешь О?
— Проклинаю.
— Проклинаешь М?
— Проклинаю, — падали ясные, неустрашимые ответы.
Он уже не понимал смысла этих страшных клятв и леденящих кровь отречений, он всей душой прислушивался к звукам присягавшего голоса, и по той дрожи, какую возбуждал в нем этот голос, он чувствовал, что раньше где-то слышал его. Он ловил его в самом себе, как порхающую бабочку, не обращая внимание на страшный обряд, продолжавшийся без перерыва, пока наконец не понял со всей очевидностью, что это была Дэзи, что это ее посвящали Бафомету в этом таинственном обряде. Но он не удивлялся, как бы уже лишенный способности чему бы то ни было удивляться.
Мрак понемногу рассеивался, и в пещере стало светлее.
Дэзи сидела между колен Бафомета в таком же, как и он, положении; опущенные руки прикасались к пантере, сидевшей у ее ног, а над ее головой, обвеянной золотым кадильным дымом, склонялось красно-зеленое грустное лицо Дьявола; его длинные руки охватывали и прижимали к себе ее тело. Только это одно он видел ясно, остальное проносилось перед ослепленными глазами, как хоровод сонных, едва возникающих в памяти видений.
Он не знал, откуда плывут они, не знал, существуют ли они вне его души.
Вот полузвериный зловещий отряд Сэта привел белого агнца, и человек с собачьей головой убил его тяжелым кремневым ножом, и с грозным пением и проклятиями его бросили на сожрание пантере.
Вот сожгли семь волшебных растений, орошенных кровью невинного младенца, и пепел развеяли на семь сторон мира.
Вот привиделся ему хоровод пресмыкающихся и громадных жаб, влекших за собой на соломенных канатах священное дерево, и среди издевательств и оплевываний, среди адского хора насмешек и кощунств разломали дерево в щепки, растоптали и бросили под копыта статуй.
Вот, точно порождение безумного мозга, возникла толпа неописуемых чудовищ, воющее стадо ужасных призраков, вампиров и ларв, несущих на крышках истлевших гробов светлый символ; с диким криком, ругательствами и воем они повергли его перед Бафометом.
Вот стали выползать на свет как бы все чудовища средневековых соборов, все тени искушений и страха, таящиеся в душах святых; появлялись угрюмые, молча неся книги, символы, изображения и бросали все это, воздвигая один громадный костер. Семь кровавых молний брызнуло из глаз Бафомета, семь громов ударило в костер, взвилось пламя, и все адские призраки ринулись в дикую, необузданную пляску.
Едкий черный дым заслонил фигуру Дэзи, взвиваясь высоко кверху черными столбами и наполняя пещеру тяжелой, непроницаемой мглой.
А Зенон склонился, как бы заглядывая в бездну неизвестного мира, прислушиваясь к тайнам, и глаза его души впервые переступили свой тесный горизонт, свою глупую, ленивую мысль, перешли за грань осязаемых дел и вещей. Впервые стремились они по каким-то необозримым пространствам, по каким-то волшебным далям, по бесконечным высотам и безднам. Он рванулся, ослепленный, полный внутренней благоговейной тишины предчувствий и видений. Душу его овеяло дыхание бессмертной силы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
