Он еще не видел Пуриллу в общении с ее конем Меркурием и не скрывал своего любопытства.
Не успели они войти в конюшню, как в одном из стойл раздалось радостное ржание. «Скорее всего, — решил Литтон, — это и есть Меркурий», и он не ошибся.
— Удивительное создание этот конь, миледи. Он шумел уже минуты три! — вышел им навстречу грум. — То-то я замечаю, он и впрямь заранее знает о вашем приближении.
Пурилла улыбнулась и не стала возражать, а граф, забыв о собственных лошадях, последовал за ней к стойлу, где Меркурий уже демонстрировал неописуемое волнение.
Но как только Пурилла приоткрыла дверь, конь сразу же успокоился и потянулся к ней мордой. Граф увидел породистого, хорошо выезженного с великолепным экстерьером коня. Такой экземпляр мог бы стать украшением любой конюшни.
— Это Меркурий! — сказала Пурилла, хотя это было уже лишнее.
— Я догадался, — ответил граф. — Уж очень он пытался привлечь к себе наше внимание.
— Его этому не учили, — заметила Пурилла. — Просто он любит меня и всегда знает, когда я думаю о нем.
Ей показалось, граф немного скептически посмотрел на нее, но он ласково потрепал коня и сказал:
— Ну а теперь, когда вы поздоровались с Меркурием, вам следует взглянуть и на моих лошадей, иначе они будут ревновать.
— Можно мне вывести Меркурия?
— Конечно, если вы хотите, — согласился граф.
Он уже ничему не удивлялся. Не удивился он и тому, как Меркурий спокойно последовал за Пуриллой, словно преданный пес, терпеливо поджидая, пока они не заглянут в каждое стойло, чтобы рассмотреть всех обитателей конюшни.
Как он и предполагал, Пурилле нравились самые резвые и непокорные обитатели конюшни.
Конечно, Брук был далек от мысли считать девушку воплощением амазонки, но теперь он не сомневался в любви Пуриллы к животным, которая превращала ее питомцев в послушных и доверчивых спутников.
Даже те лошади, что не обращали на графа никакого внимания, тянулись к Пурилле, похоже, им хотелось, чтобы она приласкала их.
Так они обошли все стойла.
— Я думаю, вам следует теперь вернуться домой. Вы на ногах уже больше часа, да и нянюшка, верно, поджидает вас уже, чтобы напоить вас укрепляющим бульоном.
— Больше я не позволю ей опекать меня! — рассердился граф.
— Она все равно не угомонится, даже если вы попытаетесь образумить ее, — рассмеялась Пурилла, — да и, честно говоря, вам следовало бы быть благодарным ей за это…
Граф не стал ей ничего возражать, и она продолжила:
— Нянюшка видит в вас не только своего подопечного и не только по обязанности ухаживает за вами, нет, она начинает любить вас. И ваши лошади, когда лучше познакомятся с вами, непременно полюбят вас. А вот Меркурий уже вас полюбил.
— Полагаю, он сам сказал вам об этом. — В голосе графа слышалась легкая усмешка.
— Когда вы касаетесь его, он дрожит так же, как когда приветствует меня, — не замечая его сарказма, объяснила Пурилла. — Когда к нему подходят другие и даже ласкают его, он почти не отзывается на их прикосновения.
Она говорила с такой искренностью, что граф не посмел больше иронизировать над игрой ее воображения, хотя и не поверил ей.
— По-вашему, выходит, мне везет, — отметил он, — и я предполагаю, вам кажется, будто и дальше все пойдет гладко.
И эта привязанность ко мне станет шириться и превратится во всеобщую, по крайней мере в рамках поместья?
— Конечно, — ответила Пурилла. — Конечно, разве вы сами не стремитесь к этому? Нельзя называть своим домом место, где нет любви, где люди не доверяют вам и не чувствуют на себе вашей заботы.
У графа мелькнула мысль, что большинство землевладельцев сочли бы эти ее высказывания нелепыми фантазиями сентиментальной барышни.
Но себе-то он не мог не признаться в том, что Пурилла права, пусть это и смущало его.
Отношения в доме должны быть основаны на любви, и все, кто работает для его благополучия, в самом ли доме или за его пределами, отдают ему не только свой труд, но и частицу своей души. Только тогда их труд приносит дому счастье.
В те времена, когда он вел суровую, во многом аскетическую жизнь солдата, подобные мысли никогда не приходили ему в голову. Он знал, что его подчиненные восхищались им. Они с готовностью исполняли его приказы, но он не ждал от них никаких сентиментальных чувств в отношении своей персоны.
Он пытался убедить себя в том, что слова и мысли Пуриллы соответствовали женской логике, с которой можно было легко согласиться из вежливости, но тем не менее не принимать ее в расчет.
Но он не сумел этого сделать. Он не сомневался в правоте Пуриллы. Рок-Хаус, так много значивший для него и для многих предшествовавших поколений семьи, заслуживал искренней любви и уважения. Работе из-под палки и фальшивым заверениям в преданности здесь не должно быть места.
Он обязательно вдохнет в него новую жизнь, и в поместье воцарится дух, присущий самым прославленным полкам гвардии ее величества, поддерживаемый в них всеми поколениями офицеров, тот дух, что рождает в солдатах неизменное восхищение, преданность и любовь.
Служилый человек не может не любить свой полк. Полк для него олицетворяет собой все прекрасное и духовное и настолько глубоко входит в его жизнь, что без него уже трудно существовать.
Перед мысленным взором графа пронеслись вдруг картины того, как он совсем недавно предполагал распоряжаться средствами и временем в своем новом качестве титулованной особы: Лондон, придворная суета, друзья, которых теперь он мог себе позволить принимать в своем доме, увеселения, балы, праздная жизнь.
Но права оказывалась Пурилла. Сначала надо позаботиться о поместье. Рок стоял на первом месте. Здесь требовались переделки, нововведения, улучшения и основательный ремонт.
Тогда и только тогда, когда все здесь достигнет того совершенства, которого он хочет, он вправе будет выбирать себе развлечения по нраву и в любом месте.
«Но это случится еще не скоро», — сказал он себе.
Почему-то мысль эта не угнетала его, не обескураживала, напротив, она побуждала к действию и будоражила.
Впереди его ждала большая работа, много дел, и Пурилла показала ему, каким путем идти к достижению цели.
Глава 6
Граф не мог преодолеть в себе желание отправиться на верховую прогулку, поскольку чувствовал себя превосходно.
Но до окончания срока полного покоя, отведенного ему доктором Дженкинсом, оставалось еще двое суток. Сам он считал бессмысленным выдерживать этот срок, но понимал, он не в состоянии противиться многословным возражениям нянюшки, Бейтса и, конечно, Пуриллы.
Он убеждал себя быть благодарным судьбе, пославшей ему троих людей, которые проявляли столько заботы о его здоровье.
