Читаем без скачивания Девчонки и мода - Жаклин Уилсон

Я чувствую себя не у дел. Я тут единственная, кто разбирается в живописи, только ничего умного мне в голову не приходит. Он показывает нам репродукцию одной из картин Фриды Кало – той самой, что висит у меня в комнате над кроватью. Но не могу же я встать и заявить об этом на весь класс – буду глупо выглядеть. Я внимательно слушаю его рассказ о Фриде и ее буйной южноамериканской манере и энергично киваю в ответ на каждое его слово. Очевидно, он замечает мой интерес и смотрит на меня выжидающе.

– Тебе нравится Фрида Кало? – обращается он ко мне.

Вот он, мой шанс! Я нервно сглатываю, готовясь что-нибудь сказать – не важно что, хоть что-нибудь, – и в этот самый момент во внезапно наступившей тишине у меня громко урчит в животе. Слышно на весь класс. Девчонки прыскают со смеху. Я заливаюсь краской и становлюсь цвета Магдиной шевелюры.

– Похоже, кто-то проголодался, – шутит мистер Виндзор.

Он ждет, не скажу ли я что-нибудь в ответ. Но я не могу выдавить ни слова. Тогда он принимается рассказывать о другой художнице, Пауле Рего. Я же готова провалиться от стыда сквозь землю. Мой чертов живот продолжает урчать, и я ничего не могу с этим поделать. Как заставить его замолчать? Теперь мистер Виндзор будет считать меня обжорой, которая только и думает, как бы набить пузо. Это нечестно. Потому что в последнее время я особенно строго соблюдала диету. Ела всего-то по нескольку ложек за каждой едой. А сегодня утром даже не позавтракала. И вчера пропустила ужин.

Наверное, из-за этого и урчит в животе.

А еще подташнивает.

И такая каша в голове, что и сказать-то ничего путного не могу.

Мне трудно сосредоточиться, и я пропускаю мимо ушей половину из того, что говорит мистер Виндзор. А ведь он очень интересно рассказывает. Я никогда раньше не слышала о Пауле Рего. Оказывается, она много рисовала пастелью, и, судя по репродукциям ее картин, – пастелью тех же оттенков, что мне подарили на Рождество. Она рисует женщин, но изображает их по-своему – причудливо, крупными, некрасивыми, в перекошенных позах.

– Зачем она рисует женщин такими уродинами?

– Я не считаю их уродинами. По-моему, они прекрасны, – говорит мистер Виндзор. – Возможно, вам они кажутся уродливыми, потому что вы привыкли думать, будто женщины должны выглядеть определенным образом. Вспомните-ка самые известные женские портреты. На них женщин приукрашивали, изображали застывшими, подтянутыми, без малейших изъянов. Вместо лиц – пустые маски без всякого выражения, без эмоций, без характера. А это настоящие, живые, экспрессивные портреты женщин, которые двигаются, наклоняются, танцуют, что-то мастерят.

– Почему они все такие толстые? – едва слышно шепчу я.

Мистер Виндзор читает у меня по губам.

– Ну, вы, девчонки, даете. Хорошо же вам промыли мозги. Эти женщины крупные, сильные, с могучими бедрами и стальными мускулами. Но вместе с тем они мягкие, ранимые и дерзкие. Они не красавицы. Ну и что? Красота – всего лишь преходящая мода. Мужчины-художники во все времена рисовали красоток, размеры и пропорции которых изменялись с каждой эпохой. Если бы вы жили в Средние века и были современниками Джованни Арнольфини, то вашим идеалом женской красоты была бы девушка с высоким лбом, маленькой грудью и округлым животом. Сто лет спустя Тициану нравились крепкие женщины с роскошными формами и крутыми бедрами. Рубенс тоже предпочитал пышнотелых дам, но чуть более рыхлых. Гойя рисовал изящных белокожих девиц, а Ренуар любил розовощеких пампушек.

– А Пикассо любил женщин с глазами на затылке, – шутит Магда, и все смеются, включая мистера Виндзора.

Почему не я его рассмешила? Я ломаю голову над тем, что бы такого сказать, но ничего не успеваю придумать, потому что звенит звонок.

Мистер Виндзор задает нам домашнее задание.

– Я бы хотел, чтобы каждая из вас нарисовала автопортрет. Чем угодно и на чем угодно. Главное, не забудьте принести его на следующий урок. Кстати, когда он у нас?

В следующую пятницу. Целая вечность. Весь следующий урок мы с подругами шепчемся о мистере Виндзоре.

– Он потрясный, скажите? – говорит Магда.

– И с чувством юмора, – добавляет Надин.

– Хорошо вам говорить, – вздыхаю я. – Вы-то произвели на него впечатление. А вот я выставила себя полной дурой.

– Тебе нужно быть посмелее, – говорит Магда.

– Сказала бы, что это вы с Зоей разрисовали стены в классе… Он бы точно впечатлился.

– Не могла же я заявить об этом ни с того ни с сего. Он бы решил, что я хвастаюсь.

Интересно, вдруг мистер Виндзор тоже даст нам с Зоей какое-нибудь особое задание, как миссис Лилли? Кстати, я до сих пор не видела Зою. В обеденный перерыв я иду на занятие по аэробике к миссис Хендерсон в надежде застать Зою там.

В спортзале скачет с десяток девчонок в лайкровых шортах, но Зои среди них нет. Я все равно присоединяюсь, хотя в этот раз выполнять упражнения мне особенно тяжело. Несколько раз я останавливаюсь, чтобы прислониться к стене и отдышаться. Моя спортивная форма оставляет желать лучшего. Интересно, это оттого, что я все еще толстая? Или оттого, что слишком быстро похудела? У меня кружится голова, и я плохо соображаю.

– Как ты себя чувствуешь, Элли? – интересуется миссис Хендерсон в конце тренировки.

– М-м-м, нормально, – еле дыша, отвечаю я.

– Не обманывай себя, – качает головой миссис Хендерсон. – Потому что меня ты не проведешь. Ну скажи, Элли, как мне еще тебя вразумить? Ведь я за тебя беспокоюсь. Боюсь, мне придется переговорить с твоими родителями.

– Не надо, умоляю вас! Со мной все в порядке, миссис Хендерсон, честно.

– Ты моришь себя голодом.

– Неправда, я нормально питаюсь, честное слово.

– Ох, Элли. Это просто кошмар какой-то. Ты идешь по стопам Зои. Она тоже не желала никого слушать и теперь оказалась в больнице.

– Почему? Что с ней случилось?

– Ты же прекрасно знаешь, что у нее анорексия.

– Но ведь это не болезнь.

– Еще какая болезнь. Зоя довела себя до того, что ее пришлось срочно госпитализировать. Перед самым Рождеством у нее случился сердечный приступ и она чуть не умерла.

Мне становится страшно. Сначала я даже ушам своим не верю. Я узнаю у миссис Хендерсон, в какую больницу поместили Зою, и после школы звоню Анне предупредить, что собираюсь навестить больную подругу и поэтому вернусь домой поздно.

Я терпеть не могу больницы. Мое сердце бешено колотится, как только я выхожу из автобуса на нужной остановке и вижу старое здание из красного кирпича с башенкой, каминными трубами и множеством пристроек, словно пародия на сказочный замок. Обычно людей раздражает больничный запах, но лично меня раздражают больничные цвета. В вестибюлях у них стоят отвратительные ярко-оранжевые пластиковые стулья. Помню, я просидела на таком несколько часов кряду с пакетиком фруктовой жвачки и ревела по маме. К которой меня не пускали. Потому что она умирала.

В общепринятом понимании оранжевый – цвет радости и веселья. Но меня он всегда приводит в уныние. Мне и теперь хочется заплакать, хоть это и глупо, потому что моя мама умерла много лет назад. А Зое умирать еще рано. По крайней мере, я искренне в это верю. Я не слишком хорошо ее знаю, ведь мы никогда с ней близко не дружили, не то что с Магдой и Надин. Но мне кажется, что именно с Зоей я отождествляю себя больше всего. И может быть, поэтому боюсь, что тоже могу умереть. Бред какой-то. Я же не настолько худющая. Еще вполне себе в теле.

У меня уходит уйма времени на то, чтобы разыскать Зою. Сначала мне говорят, что она лежит в отделении Скайларк, но когда я прихожу туда и на цыпочках обхожу койки с бледными лежачими пациентами, то нигде ее не нахожу. Мне попадается одна-единственная пустая кровать, и при мысли о том, что Зоя действительно могла умереть, меня охватывает ужас. В конце концов я нахожу медсестру и узнаю от нее, что сердце у Зои стабилизировалось и ее перевели в другое отделение – в корпус Найтингейл, через дорогу.

Я много раз слышала про Найтингейл. Это психиатрическая лечебница. Если в школе кто-то из девчонок позволял себе особо рисковые выходки и чудил без меры, про них говорили, что по ним Найтингейл плачет. Это наша местная психушка. Однажды мы проезжали на машине мимо больницы, и я увидела, как по улице, выпучив глаза, бежит какая-то грузная женщина в одной ночнушке и войлочных тапочках, и папа тогда сказал, что она, наверное, сбежала из Найтингейла.

До сих пор помню ее потное красное лицо и струйку слюны, свисавшую с подбородка. С какой стати они упрятали Зою к психам? Она же нормальная!

Мне страшно заходить в здание Найтингейла. Я даже не уверена, пустят ли меня. Вдруг посетителям туда нельзя.

Заставляю себя пойти и проверить. В окно вижу, как по коридорам ходят люди. В ночных рубашках никого, все одетые. На буйнопомешанных вроде не похожи. Может, это не пациенты, а персонал или посетители? А может, Найтингейл больше не психиатрическая лечебница? Входная дверь не заперта, и на ней нет решеток, так что я беспрепятственно захожу в вестибюль.