Читаем без скачивания Проклятие рода Плавциев - Данила Монтанари

Сенатор посмотрел на него долгим, внимательным взглядом:

— Объясни получше.

— Да нет, я… — смутился Сильвий.

— Что это за чертеж ты делаешь? — настаивал Аврелий.

Сын варварки перевел дыхание и, набравшись мужества, проговорил:

— Это проект водяной мельницы. Я сделал его, следуя указаниям Витрувия.[51] Греки, конечно, талантливее нас в науках, но как инженеры римляне намного превосходят их. Посмотри, благородный Стаций, вот это соединение умножает силу машины настолько, что она может смолотить сто пятьдесят фунтов зерна за то же время, за какое двое крепких рабов смолотят только двадцать.

Аврелий внимательно рассмотрел чертеж. Потом согласно кивнул:

— Понимаю, что ты хочешь сказать: несколько таких устройств, и…

Да, Сильвий, хотелось ему добавить, как же угнетает тебя положение раба… Мечтаешь о мире без рабов и о машинах, которые их заменят…

Но он промолчал. Рабы ведь существовали, причем в таком множестве, что цена их оказывалась смехотворной. Римские легионы продвигались все дальше за пределы империи и всякий раз, возвращаясь с триумфом, приводили с собой миллионы людей в цепях. Сильвий — наивный человек, мечтатель… Или же безумец, убивший двух человек ради осуществления своих планов?

— Ты хотел бы упразднить рабство, не так ли? — прямо спросил он юношу.

Вопрос из тех, какой могли обсуждать вслух только свободные во многих поколениях люди.

Юноша помолчал, не решаясь ответить.

— Мою мать захватили в плен, но мне повезло: госпожа Паулина отнеслась ко мне с материнской любовью, а хозяин пожелал дать хорошее образование. И все же я помню о корнях и потому почитаю отца, Прокула, — ответил он, по-прежнему не признавая свое истинное происхождение.

— Я видел его; мне кажется, он славный человек. И не такой уж немощный… — заметил сенатор, спрашивая себя, мог ли старик по указке названого сына расправиться с двумя Плавциями.

— Сейчас он еле держится на ногах, но всего несколько лет назад был еще крепок. А я, хоть и вырос на вилле, много времени проводил с ним в эргастуле, где спят рабы.

— Теперь ты станешь управляющим.

— Я еще только набираюсь опыта. Управляющим быть нелегко, особенно если не хочешь прибегать к некоторым средствам.

— К плетям, например?

— Да, плети, темница, голод! — с волнением произнес Сильвий. — Здесь, да и в любом уголке латифундии, люди мрут как мухи из-за невыносимого труда, истощения, самых зверских наказаний. Какое-нибудь незначительное заболевание — и они не выдерживают. Но разве это важно? Ты же сам сказал, рабы — товар, который ничего не стоит!

— Человек, считаю я, всегда ценен, — возразил патриций.

Недоставало только, чтобы какой-то сопляк делал ему внушение — ему, кто всегда очень хорошо обращался со своими людьми, даже слишком хорошо, подумал Аврелий, имея в виду неисправимого хапугу Кастора.

— Вспомни, что тот, кого ты называешь рабом… — заговорил Сильвий.

— Дышит тем же воздухом, испытывает те же страдания и так далее, и так далее, — продолжил Аврелий, жестом выражая досаду. — Да, стоики весьма красноречивы.

— Ты не разделяешь их мысли? — огорчился юноша.

— О, мне очень нравится то, что они говорят, и совсем не нравится то, что делают, — миролюбиво ответил сенатор. — Такой моралист, как Сенека,[52] например, до того, как его отправили в ссылку, имел сотни рабов. И ему этого было мало, так он еще обрек на голодную смерть массу несчастных, одалживая им деньги в рост.

Юноша в растерянности посмотрел на него, и Аврелий решил подвергнуть его испытанию.

— А вот ответь мне, Сильвий. Что бы ты предпринял, если, предположим, стал вдруг хозяином? — поинтересовался он, думая о завещании.

— Это невозможно, — пожал плечами юноша.

— Тогда моли богов, чтобы они никогда не сделали тебя хозяином! — воскликнул Аврелий.

— Почему? Разве так уж трудно быть свободным человеком, римлянином и хозяином? На тебя посмотреть, так не скажешь! — дерзко ответил молодой человек.

Сенатор хотел было резко возразить, но, увидев, как огорчился Сильвий, не стал обижать грубостью столь неординарного человека. Он смягчился и похлопал его по плечу.

— Лучше изучай свои машины, Сильвий. Кто знает, может, однажды и в самом деле что-нибудь построишь, — добродушно сказал он и направился к выходу, провожаемый растерянным взглядом юноши.

12

Шестой день перед ноябрьскими идами

После полудня Аврелий, прихватив простыню, неторопливо шел вдоль портика в судаторий.[53]

Небо, затянутое свинцовыми тучами, и трагические события на вилле действовали угнетающе, и в этой ситуации ничего нет лучше хорошей парильни. Может, там удастся выбросить из головы заботы и печали.

«Наверное, самое время собрать вещи и вернуться в столицу, — думал он, подходя к термам. — В сущности, то, что творится на вилле Плавциев, меня нисколько не касается…»

Он вспомнил свой большой дом на Виминале, своих служанок, свое пиво, ароматное римское пиво, и даже скучные отчеты Париса о расходах по хозяйству казались не столь скучными…

Сенатор шел по портику, когда ветер донес до него чьи-то неразборчивые голоса, обрывки фраз, заглушаемых шорохом сухой листвы.

— Моя мать… — расслышал патриций и сразу узнал голос Невии.

Любопытство, как всегда, взяло верх, и Аврелий замер возле лаврового куста в позе, которая не слишком-то отвечала его высокому званию.

— Предпочитаешь нашего перезрелого Ганимеда или все-таки решила связаться с мальчишкой-слугой? — с презрением в голосе произнес Фабриций.

— Публий Аврелий — важный господин, а ты всего лишь самонадеянный хвастун!

— Нет, вы послушайте эту сопливую девчонку! Ведь только вчера выбралась из самого грязного квартала Неаполя, еще и груди-то нет, но уже строит глазки всем мужчинам подряд, а потом изображает из себя оскорбленную невинность. Ты блудница почище, чем твоя мать!

Звонкий удар крепкой пощечины прозвучал для Аврелия ясным аккордом цитры.

— Гадкая потаскуха! — загремел Фабриций, занося руку. — Сейчас я тебе задам!

— Ave, Луций Фабриций! — остановил его сенатор, выходя из-за лаврового куста. — Ave, Невия! — с улыбкой произнес он, вставая между ними.

Красавец воин так и замер с поднятой рукой. На щеке его неопровержимым свидетельством бесчестия отпечаталась ладошка Невий. Фабриций медленно опустил руку, бросив на так некстати появившегося патриция убийственный взгляд.

— Мой раб привратник воспитан лучше тебя, сенатор, — произнес он. — Похоже, ты слишком любопытен, чтобы посылать следить за мной слугу, и предпочитаешь это делать сам. Будь ты моим солдатом…

— Увы, благородный Фабриций, я не легионер и даже не твой родственник, слава богам, — спокойно ответил Аврелий. — На твою беду, я римский патриций, и ты надо мной не властен. Так что поубавь свой гнев и лучше пойдем со мной в баню: пусть наша прекрасная Невия сама решает, кто из нас двоих ей больше нравится.

Фабриций колебался, все еще кипя гневом. Сенатор по-дружески взял его под локоть и шутливо-вызывающим тоном произнес:

— Да ладно, неужели тебе нужна эта девчонка? У тебя же есть куда лучше!

Военачальник неохотно последовал за ним в судаторий, где оба разделись донага, отдав одежду рабу.

Опустившись на скамью, окутанные паром, они молча ждали, когда прогреется воздух и по их мускулистым телам струями потечет пот. Расслабляющая обстановка бани несколько успокоила сердитого легионера, и он неожиданно прервал тягостное молчание:

— Признаюсь, не понимаю тебя, сенатор Стаций. Ты аристократ из древнейшего прославленного рода, но, похоже, прекрасно чувствуешь себя среди этих плебеев. Я-то терплю их лишь потому, что они — родственники моей матери. Она же не сама, бедная женщина, попросилась замуж за рыботорговца! Откровенно говоря, их общество мне весьма неприятно, и я солгал бы, если б стал уверять тебя, что у меня сердце кровью обливается из-за гибели сводных братьев…

«А как бы ты возликовал, узнав, сколь богатое наследство обеспечили тебе эти покойники», — подумал Аврелий. Интересно, известно ли суровому полководцу новое завещание или, может, он надеется теперь, когда не стало двух наследников, завладеть при помощи Паулины всем состоянием Плавциев…

— Секунд слыл слабаком, — продолжал между тем Фабриций. — Определенно в нем было что-то ненормальное. Кто-нибудь слышал о человеке, который бы не ел мяса? — добавил он, дабы доводы его выглядели еще весомее.

— Ну конечно, — ответил Аврелий, притворившись, будто понимает с полуслова. — Пифагор, например, Эпикур и многие другие выдающиеся философы…

— Тоже, наверное, были как бабы! И потом, дело не только в еде. Ты когда-нибудь видел этого дохляка с женщиной? Даже служанок не трогал! Окажись в моем легионе такой цветочек, я бы за пару месяцев так вымуштровал его! А что Аттик? — продолжал вояка. — Лавочник, скряга и ничтожество, как и остальные из его сословия: всю жизнь только и делал, что деньги считал!