Читаем без скачивания Князь тумана - Мартин Мозебах

Вот уже несколько лет Лернер обходился без цирка и гуляша из легкого. И сегодня он радовался, очутившись в гудящей толпе, нетерпеливо ожидающей начала представления, под колоссальной, как Млечный Путь, люстрой, с кружкой холодного пива в руке и без спутников, с которыми нужно было бы говорить. На нынешней, несколько подзатянувшейся стадии все новых и новых планов, все новых деловых партнеров, все более подозрительно настроенных товарищей и друзей возможность ничего не говорить, ничего не придумывать и никому ничего не доказывать про состояние дел на текущий момент было для него истинным блаженством.

Имелась ли еще какая-нибудь причина, почему он тут очутился? Первоначально — да, но в этом ярко освещенном и людном зале появление чернокожей дамы, мадемуазель Лулубу, не говоря уже о ее выступлении, почему-то казалось делом совершенно невероятным. Сама мысль об этом представлялась ему чем-то невообразимым. С каждым новым номером программы невообразимость все больше переходила в разряд невозможностей. Сначала номер с десятью крашеными розовыми карликовыми пуделями, номер с голландками, жонглирующими кругами сыра, человеческая пирамида из десяти венгерских атлетов, затянутых в украшенные блестками тореадорские штаны с чулками, воздушные гимнасты Бальбини, дрессированные канарейки, чирикающие английский вальс, играющий на рояле слон и еще много всякой всячины, которая тут же забывается, следовали одно за другим в быстром темпе, все это было очень занимательно, но в то же время создавало такую атмосферу, в которой Лернер не мог представить себе выступление мадемуазель Лулубу (он окончательно утвердился в том, чтобы называть ее этим именем). А почему, собственно говоря, не мог? Он и сам не знал почему. Часто бывает так, что зритель испытывает разочарование, увидев дивно причесанного, ловко двигающегося кумира театральной публики без котурн, в обыденном платье. Здесь все было наоборот: внезапно появившись, мадемуазель Лулубу произвела своим экзотическим, элегантным видом такое сильное впечатление на Лернера, что он не мог вообразить себе эту красоту, еще усиленную блеском театральной мишуры.

Он успел выпить уже три кружки пива. В голове приятно гудело. Это сулило хороший сон: когда пьешь в одиночестве, алкоголь успокаивает. Лернер был в таком рассеянном состоянии, что как-то и не заметил, как вокруг круглой сцены с. молниеносной быстротой установили решетку. Получилась невысокая клетка шириною во весь манеж, внутри все сверкало белизной, как будто там были рассыпаны тысячи крошечных кристаллов.

В эту сверкающую белизну плавно колыхающейся поступью вошел белый медведь с коварной маленькой мордой и громадными лапами; за ним, колыхаясь, вошел второй, затем третий с желтоватой шкурой, выделявшейся на фоне белоснежного пола грязновато-теп-лым оттенком, затем четвертый, пятый и шестой. Укротитель был одет траппером, то есть в костюм из кожи и меха. Скрипя подметками, он, ловко ступая, прохаживался между гигантскими зверями. Медведи взобрались на тумбы. Встали на задние лапы. Мохнатые чудища образовали круг. Оркестр заиграл нарастающую, мощную музыку, это была увертюра из "Золота Рейна"[18], и хотя Лернер не знал эту музыку, тревожные, грозные волны оркестра пробудили его от дремы, и он, внезапно встрепенувшись, во все глаза смотрел на круг хищных зверей. Вот пошел снег. Снежинки летели охапками и, взметнувшись под порывами полярной вьюги, оседали на полу. В зрительном зале метель изображали движущиеся пятнышки света, световые снежинки кружились над головами публики. И вдруг пол сцены начал приподниматься. Он треснул и распался на льдины. Голубоватые льдины, словно под нажимом могучей руки, со стеклянным звоном стали надвигаться друг на друга, громоздясь все выше и выше. Посредине, в окружении медведей, которые, беспокойно возясь, покорно оставались на своих тумбах, воздвиглась высокая башня из неровных уступов. Затем движение вверх внезапно прекратилось, и в тот же миг в оркестре произошло что-то, словно под напором внутреннего давления из бутылки вылетела музыкальная пробка. Раздался звуковой взрыв, музыка хлынула, разливаясь во все стороны, и тут верхние, сцепленные зубцами льдины снова пришли в движение. В несколько рывков они раздвинулись и, раскрывшись бутоном, сложились в гигантскую кувшинку из зеркальных осколков. А в середине, словно пестик цветка, стояла женщина в коротком платье, до колен, сплошь из кружев и рюшек, с обнаженными по плечи руками и глубоким декольте, и вся эта обнаженная кожа была черной. Поигрывая солнечным зонтиком из стекла и перламутра в кругу поднявшихся на задние лапы, словно собачки по команде "служить", медведей, стояла черная, как уголь, как смола и как вороново крыло, мадемуазель Лулубу и делала на все стороны глубокие реверансы, а к ней неслись рукоплескания зрительного зала, разбиваясь об ее пьедестал, как бушующие волны прибоя.

19. Француз в беде

Поступал ли Лернер слишком самонадеянно, пожелав после только что пережитого потрясающего впечатления посмотреть на обратное превращение мадемуазель Лулубу в ее обычный, будничный вид? В фойе он купил у цветочницы двадцать одну белую розу, без колебаний отсчитал деньги за дорогую покупку, хотя все последние недели дрожал над каждым пфеннигом, а затем чуть не ушел без букета, потому что цветочница никак не могла отыскать для него сдачу. У бокового входа, перед которым с незапамятных пор поклонники и завсегдатаи ожидали своих кумиров, не было ни души. Неужели среди громко хлопавшей публики не нашлось ни одного горячего сердца?

А вдруг она уже ушла? "Нет", — сказал привратник, выглянувший из дырки в будке; его крохотное окошечко вдобавок было еще заставлено кипами бумаги, чернильными бутылками и завешано афишами, так что разглядеть сидящего в будке человека можно было, только склонившись в три погибели к самому оконцу. Что поделаешь! Привратник — человек важный, перед ним не грех и покланяться, подумал Лернер. Должен же кто-то в этом цирке следить за порядком! Для привратника будка служила вторым костюмом. Из окошечка тянуло теплым привратницким запахом. Нет, чернокожая дама точно не выходила, сказал он с непоколебимой уверенностью. Другого артистического входа в театре не существует. Главный вход уже закрыли. В прихожей стояла скамеечка для поклонников. Как показалось Лернеру, она унизительно напоминала скамейку для просителей. Нет уж, на нее он не сядет. Он решил встретить мадемуазель Лулубу стоя.

На переодевание такой даме не могло не потребоваться много времени. Расшнуровать один корсет, зашнуровать другой… Да нужен ли ей корсет? Разве гибкость стройной, как пальма, женщины не была совершенно естественной? Грим ей, конечно, не требовался. Этот природный матовый тон гладкого эбенового дерева невозможно достичь никакими ухищрениями. Интересно, будет ли ее сопровождать француз? Встречать он ее не пришел, иначе ждал бы здесь. Может, он дожидается за кулисами, стоит там в шляпе, со строго запрещенной сигаретой в уголке рта? Или таким правом пользуются только щедрые на чаевые светские гуляки, а кроме них, никого другого за кулисы не пропускают?

Минуло уже полчаса. Пришлось Лернеру все-таки посидеть на скамеечке для просителей. Букет роз лежал рядом, как зонтик. Какие слова сказать, когда она выйдет? То и дело мимо пробегали мужчины и женщины в невзрачных пальтецах. Лернер ни в ком не узнал кого-нибудь из выступавших на сцене, за исключением иллюзиониста, чьи набриолиненные волосы играли бликами даже при слабом свете. В прихожей было довольно жарко, почти как в ночлежке возле натопленной печки. Словно для того, чтобы кочевой народец циркачей мог отогреть продрогшие кости.

Возможно ли, чтобы такой молодой человек, как Лернер, в ожидании чернокожей красавицы клевал носом, словно нищий в ночлежке? Само предположение вызывало у него возмущение. Однако повторное обращение к обитающему в будке привратнику показало, что это вполне возможно.

— Мадемуазель Лулубу? Она давно уже прошла, — с безмятежным спокойствием, не подвластным никаким страхам и надеждам, ответил сиделец.

Задуманная церемония с подношением цветов окончилась позорным провалом. Оставалась, конечно, другая возможность — вернувшись в отель, отправить цветы с записочкой в ее номер. Лернер так и поступил, но уже без прежнего воодушевления. Тот восторг, от которого у него перехватило дыхание, когда он узнал танцовщицу на сцене, уже улетучился, Лернер сник: очень неприятно все получилось.

На следующее утро вчерашние события отодвинулись в прошлое, как будто ничего и не было. На цветы не последовало никакого ответа. В столовой, где завтракали, среди сидящих посетителей нигде не видно было голубого клетчатого платья под соломенной шляпкой, не было и белокурого французика с взъерошенными волосами. Зато пришли газеты: "Вечерняя почта", "Франкфуртская иллюстрированная газета" и "Утренний курьер". И в каждой непременно присутствовала мадемуазель Лулубу. Критикам она не угодила.