Читаем без скачивания Восьмерка - Захар Прилепин

— Есть разные секты, — начала мать, глядя ровно перед собой, в развешенные над плитою половники и ножи; голос ее звучал так, словно она произносила тайную клятву. — Они впутывают разных нормальных людей, замазывают их кровью — и потом от них уже не избавиться, попадаешь под их власть — и несчастные люди подчиняются им, исполняют все их требования…

Новиков вдруг засмеялся. Представил, как исполняет Лешкины требования, наряженный в кожаную сбрую. Смех звучал диковато, зато искренне.

— Это черная капуста тебе сказала? — спросил он.

— Какая «черная капуста»? — быстро переспросила мать и тут же догадалась: — Она не капуста!

— А кто? Свекла? — спросил сын, произнося «свекла» через «е» и с ударением на последний слог.

— Ты не выпутаешься оттуда, сынок! — вскрикнула мать. — Тебя заманили! Они тебя… изуродуют!

«…она темная, неумная, замученная баба — моя мать, — готовый разрыдаться, думал Новиков. — Эти ее позорные газеты и брошюры с плохим шрифтом о гаданиях и заговорах… эти ее хождения сначала в церковь, а прямо оттуда по каким-то ушлым бабкам, цыганкам, ведуньям…»

Новикову вспомнилась вдруг давняя ссора, когда отец орал, пытаясь ухватить мать рукой за волосы: «Ты зачем эти заговоры на меня наводишь! Ты куда меня приговариваешь? Чего тебе еще надо от меня? Уймешься ты со своим безумием?.. Отвадила одного мужа у дочки, привадила другого — осчастливила ее? Ты же темная колода! Еб вашу мать — ты же в школе училась! Физику проходила, химию, геологию — откуда ты набралась этой пакости?»

Здесь отец вместо того, чтоб схватить напуганную и одновременно по-собачьи злую мать за волосы, вдруг взял в огромный ком двумя руками ворох газет и брошюр со столика и с силой бросил. Мать осыпало.

— Тебя там будут использовать! — все не унималась мать, совершенно ненормальными глазами вглядываясь в Новикова. — И никакая она не капуста! Это ты не соображаешь ничего! Тебя еще петух жареный в жопу не клевал, вот ты и…

Последнее предупреждение саму мать чем-то напугало, она, видимо, услышала в своих же словах нехороший намек и, быть может, готова была немного отыграть назад, но тут Новиков вдруг закричал:

— И правда колода! Тупая колода! О, какая же ты колода! Гвозди только в такую колоду забивать!

За всем этим криком никто не заметил, как появилась сестра Новикова. Открыла дверь своими ключами и вошла. Вид у нее хоть и напряженный был, но втайне, — Новиков это приметил, — все равно довольный.

— Вы чего, с ума посходили? — деловито спросила сестра.

— Колодой мать называет, — ответила мать, падая на стул и бессильно качая головой.

— Тебе мозги-то не отбили там? — спросила сестра у Новикова.

Новиков вскинул глаза на сестру. Хотел напомнить ей, как они с матерью орали друг на друга матом, когда сестра выходила замуж второй, что ли, раз и требовала разделить квартиру, чтоб молодым было где жить. Новикову при этом разделе не доставалось ничего — но когда мать об этом сказала своей доченьке, та, словно была готова к вопросу, ответила: «А он у тебя мужик или где? Сам пусть всего добивается!» То, что ее очередной муж жилплощади пока не добился, не вступало ни в какое противоречие с яростным настроем сестры.

— Вы всегда его любили больше, чем меня, — сказала сестра, ставя себе чайник, но почему-то игнорируя явно подгорающую яичницу. — Вы его баловали, как могли, — а я вас предупреждала. Теперь пожинайте плоды.

— Яичница сейчас сгорит, — сказал Новиков и все-таки ударил изо всех сил по рукоятке сковородки. Крышка со звоном полетела на пол, сковородка куда-то к потолку, а яичница — к столу.

Сестра что-то взвизгивала ему в след.

«Мать жалкая и слабая дура, — перечислял Новиков, спускаясь в лифте и считая родственников по кнопкам этажей, чтоб никого не забыть. — Братец ее: тут надо еще разузнать, как он там сам отсидел, что-то он очень взволнованно о петухах говорит. Отец неудачник и особый тип неврастеника, который скрывает свою неврастению, принимая холодный душ, насвистывая и выпивая по литру молока из высокого стакана ежевечерне — при этом проживая в глубокой ненависти к жене, сыну, дочери и коллегам по работе. Сестра моя — плоть от плоти своих родителей… Дура и неврастеничка, но еще по-молодому самоуверенная. Самоуверенная дура — это самый невыносимый тип дур… А Ларка даже не попросила меня остаться, когда я уходил. А я, как идиот, простоял пятнадцать минут в подъезде».

Родственники кончились, и лифт со скрежетом раскрыл двери.

Уже второй день Новиков не мог признаться себе: он боялся остаться один. Унижение, которое Новиков пережил, — было невыносимым.

Нет, и в школе, конечно, происходило что-то такое… У всех, ну, почти у всех мужиков — которые теперь ходят с каменными лицами и сидят, расставив наглые ляжки, — у всех что-нибудь да было подобное. Получали в ухо, плакали потом… старшеклассник отнимал деньги… делали подножку… засовывали мусор в портфель…

В общем, начнешь вспоминать — и затоскуешь.

Многим долго помнился свой личный мучитель или какой-нибудь другой поганец, так и оставшийся непобитым.

У Новикова этого самого врага звали Гарик.

Когда он пошел в первый класс — Гарик уже учился в третьем.

Они пересеклись в коридоре спустя, наверное, неделю после первосентябрьской линейки.

Гарик заприметил Новикова и окликнул его. Кажется, причиной, по которой Новиков был выделен в толпе, был слишком яркий его портфель. Мама выбрала и была собой очень горда. Проще было вырвать листок из альбома для рисования, написать на нем «чмо» и пришпилить сыну к спине.

— Эй, стой, я сказал! — крикнул Гарик.

Новиков, скособочившись, нес портфель в руке. Он обернулся, изо всех сил улыбаясь.

За Гариком вослед потянулись его, судя по виду, одноклассники, казавшиеся тогда Новикову огромными. Вся эта глазастая, со слюнявыми губами свора, явно предчувствовала какое-то развлечение.

Гарик приобнял Новикова. Спустя секунду Новиков оказался на полу. Портфель отлетел куда-то к батарее. Гарик сидел у поверженного на груди с таким довольным видом, словно Новиков — торт в девять свечей и Гарику сейчас их надо задуть.

Гарик ничего не делал, просто сидел. Новиков чувствовал то его мягкие ягодицы, то — когда пытался вырваться, а Гарик не давал, упираясь, — его очень твердые бедренные кости.

Время от времени Гарик наклонял над Новиковым большое, щекастое, веснушчатое лицо и делал вид, что хочет плюнуть. Новиков пытался сдвинуть хоть на сантиметр свой подбородок, спрятать глаза. Гарик пересаживался еще выше, почти на шею, его анатомию можно было почувствовать обонянием. Он зажимал голову Новикова коленями и снова наклонялся, то выдавливая катышек белой и какой-то замечательно твердой слюны, то всасывая катышек снова.

Гарик слез с Новикова только когда прозвенел звонок. Вся форма Новикова была грязна.

Стоя у открытой двери в класс, Новиков долго отряхивался, ни о чем не думая.

— У тебя еще на спине… следы, — брезгливо сказала Новикову одноклассница, обходя его так, чтоб не коснуться. «Следы» она произнесла так, словно в этом слове две «д» — след-ды! — с тех пор буква «д» противно напоминала Новикову отпечаток ботинка на спине, с внятной подошвой и полустертым каблуком.

Только спустя минуту Новиков заметил, что все ученики, подхихикивая, взирают на него, а учительница, костлявая, с рыжиной дама, иронично смотрит в класс, ничего не говоря.

С пиджаком в руке Новиков поспешил на свое место, но учительница его остановила.

— Что нужно сказать в случае опоздания? — поинтересовалась она стеклянным и ровным, как бутылка, голосом.

Новиков не знал, что нужно говорить в случае опоздания, и продолжал тереть спину пиджака.

Учительница отвернулась и начала урок.

Новиков стоял и тер пиджак. Ладонь от трения стала горячей.

Спустя минуту учительница подошла, резко взяла Новикова ледяными и очень сильными пальцами за ухо и толкнула к своему месту. Новиков сел, оставив пиджак на коленях.

Слез у него не было.

Вообще ничего у него не было в голове, только горячо и пусто, горячо и пусто.

Гарик добирался до него не каждый день, но все-таки часто. Иногда Новиков замечал его движенье по направлению к себе и безуспешно старался влипнуть в стену, но тут случалось чудо, и другой дурачок сам закатывался Гарику под ноги, там и оставаясь на ближайшую перемену. В эти минуты Новиков испытывал радость и зачарованность происходящим. Ему не было жаль никого. Он с трепетом наблюдал за страданиями другого существа, стараясь только не попадаться Гарику на глаза, потому что он мог в любую минуту отвлечься.

Из школы Гарика выгнали через год.

Скандал по тем временам был шумный. Он пришел на уроки с самодельной зверской рогаткой, которая била метров на пятьдесят. Засадил мелко нарезанной, согнутой буквой «v» проволокой по заду нескольким первоклахам, в том числе Новикову, синяк был огромен и удивительным образом не умещался на одной ягодице, но переползал через препятствие на вторую, она тоже на половину была сиреневой, как варенье из сирени.