За оставшиеся до бала две недели я успел съездить к Георгию в Крым, мы посмотрели его дворец, он планирует через месяц туда переселиться, дворец немного напоминает тот, что был а Аббас-Тумане, Джоржи сказал, что сам выбирал эскиз для того дворца и сейчас только подкоректировал чертежи. Сад уже посадили осенью, непринявшиеся саженцы заменили, газонную траву регулярно стригут и садовники уже высадили сезонные цветы. То же самое было с садом на моей вилле или даче, мне она еще больше понравилась, дом в два раза меньше, как бы полутораэтажный, с десяток комнат и большой зал с камином, в нем можно разместить столовую, так как кухня недалеко. Наверху — две спальни и кабинет, их уже начали обставлять мебелью, вполне достойной и приличной, а главное — новой.
Самочувствие к Джоржи хорошее. Спросил доктора, выполняет ли Георгий назначения и прислушивается ли к советам врача.
— Что вы, Александр Павлович, Великий князь — очень дисциплинированный пациент, сразу видно, что флотский офицер! У меня с ним вообще никаких проблем нет, полное взаимопонимание.
Посмотрел меню Георгия, все сбалансированно, остался доволен, тем более сам двое суток с ним питался, качество блюд отменное! Ивану Семеновичу, лечащему врачу, напомнил о полиневрите, чтобы не просмотрел ранних симптомов. Пиридоксин, он же витамин В6, я синтезировать не могу, не то что технологию, а формулу не вспомню, а именно недостаток в пище этого витамина при приеме изониазида, вызывает самые частые побочные симптомы — полиневрит. Ну уж с питанием у Великого князя проблем быть не должно, хотя нет, помню бесполезную рисовую диету, назначенную Захарьиным[9]: полированный белый рис привел бы к полиневриту со стопроцентной вероятностью.
14 мая, 1893 г., Гатчинский дворец.
Рассказал про самочувствие и состояние Георгия, отдал родителям письмо сына, все как обычно. Через месяц — контрольное бактериологическое исследование, тогда можно с большей уверенностью говорить о прогрессе, пока же — только по симптоматике. Потом пошли с царем удить карасей на пруд, поймали трех карасиков: двух — я, одного, но покрупнее — государь. Александр Александрович радовался как мальчишка, первый раз поймавший окунька.
Потом пошли смотреть мою дачу на другой стороне пруда. Там все было готово к заселению, даже плетеная из лозы садовая мебель стояла на террасе и, самое главное, на столике возле буфета в столовой блестел медалями ведерный самовар. Я сказал, что в конце месяца перееду на дачу в Ливадию, там все же потеплее, а Маша у меня беременна на 8 неделе, не дай бог простудится, а когда в Крыму станет слишком жарко, перееду сюда, под Питер, а осенью — опять в Крым. Георгию же лучше будет в Крыму до осени, а зимовать все же на Капри, либо где-то на Северном побережье Африки, а апреле можно будет опять в Россию, надеюсь, что к этому времени лечение мы закончим.
— Молодец, Сашка, буду у тебя крестным отцом, когда роды-то?
— Где-то в середине января государь, так что крестить будем недели через две. Я все же думаю везти жену рожать в Швейцарию.
— А что не в России, зачем ехать за границу?
— Я говорил с знающим доктором, он предупредил меня, что роды будут трудные, может потребоваться операция, а у швейцарского профессора в Цюрихе большой опыт в этом деле, у нас, к сожалению таких специалистов нет.
— Ну, как знаешь, ты у нас умный, умнее многих профессоров, я-то знаю. Удачи тебе и твоей жене, купец.
Потом царь рассказал как они с Черевиным ездили на утиную охоту, опробовали мое ружье.
— Это какое-то утиное побоище было, думаю, что надо запретить твое ружье для охоты на пернатую дичь — там только пух и перья летели! Вот на копытных и хищников с пулей или картечью — самое оно! Да и подранков будет меньше, с гарантированным-то поражением, животные мучиться не будут.
25 мая 1893 г. Петербург, Аничков дворец.
Маша была безумно хороша в розовом платье с кипенно-белыми кружевами, в сиянии бриллиантов и сапфиров. Я, старый циник, конечно про себя сравнил ее с розочкой на торте, но ей об этом не сказал — вдруг обидится. Но всеобщее внимание она привлекала, что, собственно ей и было нужно. Публика, конечно, была разная — от великих князей до толстосумов-промышленников, главное, чтобы люди были не бедные и смогли сами пожертвовать на бедных. Я, глянув на блюдо-поднос, куда собирались пожертвования, увидел, что были там и золотые империалы и просто бумажные сине-красные десятки и бело-синие двадцатипятирублевки (это потом они поменяют цвет на сиреневый, уже с портретом Александра III), присутствовали и сторублевки c портретом Екатерины II, демонстративно бросил на поднос пять "Катенек". Генералы и чиновники посмотрели уважительно — тайный советник три четверти годового жалованья[10] на бедных не пожалел, не все же знали, что я — миллионщик.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Мы с Машей договорились, что танцевать она будет только со мной и только медленные, самые медленные танцы. Дома попробовали вальсировать в умеренном темпе и Маша осталась мной довольна. Вот и сейчас, дождавшись подходящей по темпу музыки мы закружились среди, в общем-то, пожилых пар. Вернулись к стулу и я усадил Машу, став рядом. Дальше моей обязанностью стало отгонять молодых кавалеров, наперебой желавших потанцевать с Машей и приказывать лакею принести сельтерской. Взял шампанское, оказавшееся, так себе…
Местное окружение аристократов и толстосумов, а особенно их жены, как-то уж очень откровенно разглядывали, нет, не нас, а Машины драгоценности, а заодно и мой перстень с таким же синим звездчатым сапфиром. Оказывается, правилами этикета не запрещалось, сделав разрез на белой бальной перчатке, демонстрировать надетое под перчатку кольцо, но только в том случае, если это исключительная драгоценность. Потом начался благотворительный аукцион, продавали всякие безделушки, но цены вздувались приличные — до сотни и более за какую-нибудь ерунду. Вот на торги выставили сшитого воспитанницами сиротского приюта плюшевого медведя с симпатичной мордочкой. Сказал Маше, что до трехсот рублей я позволяю ей торговаться. Цена быстро превысила сотню. Торговались мы с чиновником в министерском мундире, когда цена достигла двухсот рублей, чиновник отвалился и мы думали, что медведь — наш, но не тут-то было — купчина с окладистой бородой крикнул: "Триста!", Маша беспомощно посмотрела на меня, а аукционист начал отсчет: "триста рублей — один, триста рублей — два..", но тут я его перебил: "Триста пятьдесят" Опять отсчет, на двойке купчина напрягся и крикнул: "Четыреста!", я ответил: "Пятьсот" и с третьим ударом молотка медведь перекочевал ко мне, а пять сотен — к аукционисту.
— Пусть он принесет нам удачу, моя любимая, — вручил Маше ее медведика. Маша посмотрела на меня с благодарностью:
— Ты очень добрый, Саша, за это я тебя и люблю!
Потом был небольшой фуршет и к нам подошел давешний чиновник-министр.
— Позвольте представиться, Витте Сергей Юльевич, министр финансов его величества, действительный статский советник.
Вот как, еще не граф "Полусахалинский"[11] к нам пожаловал! Но знакомство интересное, личность хоть и противоречивая, но сейчас мне такое знакомство нужно, Витте в фаворе у государя. Я тоже представился и представил супругу. Мы раскланялись и Сергей Юльевич продолжил:
— Ваша супруга сегодня показала, как надо вести торги на благотворительном аукционе, хотя я думал, что вы уступите, раскрутив цену до четырехсот. Мне-то Матильда Ивановна, супруга моя, не простила бы плюшевого медведя по цене настоящей шубы.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Ага, Матильда Ивановна, стало быть, уже сочетался вторым браком на разведенной, хоть и крещеной, еврейке. Император, прочитав прошение своего министра, тогда еще путей сообщения, о женитьбу на ней и содействии разводу Матильды, хмыкнул и сказал: "Да хоть на козе!". Значит "коза" крепко Юльича держит, но в свет ее не пускают, что ее очень бесит, вот и сегодня министр один и ему, видимо, скучно.
