ли он подняться.
Чуть позже он вспомнил, как переходил улицу, но это, казалось, было страшно давно. Увидел впереди огни. Огни оказались хлебозаводом. Лязг старой, с цепным приводом, машинерии, голоса рабочих, которые в белых, засыпанных мукою фартуках что-то делали под желтой лампочкой. Шатаясь, он шел вперед. Мимо темных домов. Пустырей. Старых, рухнувших глинобитных стен, полузасыпанных мусором, который нанесло ветром. Вот остановился, стоит качается.
— Только не садись, — приказал себе он.
Но все же сел. А пробудило его то, что кто-то шарит по его пропитавшимся кровью карманам. Он схватил тоненькую костлявую ручонку и поднял взгляд. Из тумана выплыло лицо мальчишки. Который принялся драться и лягаться, пытаясь вырваться. Позвал на помощь своих друзей, но те уже улепетывали через пустырь. Они-то думали, парень мертвый.
Он притянул мальчишку ближе.
— Mira, — сказал он. — Está bien. No te molestaré[298].
— Déjame[299].
Мальчишка опять забился, задрыгался. Оглянулся, где его друзья, но те уже исчезли в темноте.
— Déjame, — опять захныкал мальчишка. Вот-вот расплачется.
Джон-Грейди стал разговаривать с ним, как говорил бы с лошадью, и через какое-то время мальчишка перестал вырываться. Джон-Грейди рассказал ему, что он великий filero[300], он только что убил плохого парня и теперь ему нужна помощь. Сказал, что его уже, наверное, ищет полиция и ему нужно где-то спрятаться. Говорил долго. Рассказал мальчишке о своих фехтовальных подвигах, потом с большим трудом залез в задний карман, достал кошелек и отдал его мальчишке. Сказал, что деньги, какие в нем есть, он отдает ему, и наконец объяснил, что тот должен делать. Потом заставил мальчишку все повторить. Потом отпустил руку мальчишки и подождал. Мальчишка сделал шаг назад. Стоит держит в руках вымазанный кровью бумажник. Потом сел на корточки и заглянул взрослому в глаза. Сидит, взявшись руками за свои костлявые коленки.
– ¿Puede andar?[301] — спросил он.
— Un poquito. No mucho[302].
— Es peligroso aquí[303].
— Sí. Tienes razón[304].
Мальчик помог ему подняться, он оперся на узкое плечико, и они двинулись в дальний конец пустыря, где за стенкой мальчишки построили себе из ящиков что-то вроде клуба. Встав на колени, мальчик раздернул сделанную из мешка занавеску и помог взрослому заползти внутрь. Сказал, что где-то здесь должна быть свечка и спички, но раненый filero возразил, дескать в темноте безопаснее. У него опять отовсюду ручьями полилась кровь. Он чувствовал ее ладонью.
— Vete[305], — сказал он. — Vete.
Подстилка, на которой он лежал, была мокрой от вчерашнего дождя, пованивала. Мучила жажда. Он пытался не думать. Слышал, как по улице проехал автомобиль. Как залаяла собака. Намотанная на живот желтая рубашка врага была на нем как чемпионский пояс; она пропиталась кровью, а поверх он положил окровавленную пятерню, которой сжимал вспоротую брюшную стенку. Он еле удерживался от того, чтобы исчезнуть, забыться, — вновь и вновь им овладевало одно и то же чувство, будто что-то легкое, что он принимал за собственную душу, стоит в нерешительности на пороге его телесной сущности. Как легконогий зверек, который, нюхая воздух, стоит у открытой дверцы своей клетки. Он слышал отдаленный звон колоколов собора в центре города, слышал собственное дыхание — тихое и неуверенное на холоде и во тьме построенного мальчишками приюта в этой чуждой стране, где он лежит в луже собственной крови.
— Помогите, — прошептал он. — Если, по-вашему, я этого стою. Аминь.
Увидев, что конь стоит оседланный посреди конюшенного прохода, он вывел его во двор, сел верхом и поехал в темноте по старой дороге к маленькому глинобитному домику Джона-Грейди. В надежде на то, что конь по дороге что-нибудь ему сообщит. Когда подъезжал к дому и увидел свет в окошке, перешел на рысь, с плеском пересек ручеек и ворвался во двор; там остановил коня, спешился и громко поздоровался.
Пихнул дверь. Открылась.
— Эй, братан! — сказал он. — Ты здесь?
Вошел в жилую комнатку:
— Братан!
Там никого не оказалось. Он вышел из дома, позвал, подождал, снова позвал. Опять зашел в дом, отворил дверцу печи. Там лежали поленья, щепки и газетная бумага. Закрыл дверцу и вышел. Звал, но никто не ответил. Сел на коня и пустил коня вперед, сжав ему бока шенкелями, а направления не задал, но конь изъявил желание лишь перейти ручей и двигаться обратно к дороге.
Он развернул коня, подъехал снова к хижине и стал в ней ждать, ждал целый час, но никто не появился. К тому времени, когда он прибыл вновь на центральную усадьбу, была почти полночь.
Лег на свою койку и попытался заснуть. Ему показалось, что он слышал свисток паровоза вдали, тонкий и растерянный. Должно быть, он спал, потому что видел сон, в котором мертвая девушка подошла к нему, прикрывая рукой горло. Она была вся в крови, пыталась что-то сказать, но не могла. Он открыл глаза. И еле-еле расслышал звон телефона в доме.
Когда вошел на кухню, Сокорро стояла там в халате, разговаривала по телефону. На Билли она замахала руками.
— Sí, sí, — говорила она. — Sí, joven. Espérate[306].
Он проснулся от холода, но весь в поту и дико мучимый жаждой. Понял, что настал новый день, потому что на него обрушилась боль. При всяком движении запекшаяся в его одежде кровь потрескивала, как ледок. Потом он услышал голос Билли.
— Братан, — говорил этот голос. — Братан.
Он открыл глаза. Билли стоял около него на коленях. Сзади него был тот мальчишка, держал отведенную занавеску, за которой начиналась серость и холод. Билли повернулся к мальчишке.
– Ándale, — сказал он. — Rápido. Rápido[307].
Занавес упал. Билли зажег спичку и держал ее.
— Ну и дурень же ты, — сказал он. — Ну ты и дурень.
Снял с полки, прибитой к ящику, огарок свечи в блюдечке, зажег ее и поднес ближе.
— А, черт, — сказал он. — Ну ты и дурак! Идти можешь?
— Не дергай меня.
— А как иначе-то?
— Все равно ты не сможешь переправить меня через границу.
— Ч-черт. В самом деле.
— Он убил ее, прикинь? Тот сукин сын убил ее.
— Я знаю.
— Полиция ищет меня.
— Джей Си подгонит грузовик. Прошибем к чертям их хре́новы ворота, если придется.
— Не дергай меня, дружище. Я не поеду.
— Еще как поедешь.
— Да не могу я. Еще недавно думал, что могу. А — нет.
— Ну, первым делом не бери в голову. А эту всю твою брехню я не слушаю. Черт подери, да мне случалось и похуже поцарапаться.
— Я весь изрезан в куски, Билли.
— Мы тебя заберем отсюда. И не смей мне перечить, черт бы тебя взял.
— Билли. Слушай. Все нормально. Я знаю, что не выкарабкаюсь.
— Ну, я ж говорю тебе…
— Нет. Слушай. Ой, знал бы ты, что я готов отдать за глоток холодной воды.
— Щас достану.
Он стал
