не его собственное, «Белое озеро», верно? В смысле, не Эдуардо?
— Нет.
— И вы мне, думаю, не скажете, чье оно.
— Это не важно. Так, одного бизнесмена. Он ничего общего со всем этим не имеет.
— И его вы сутенером, видимо, не считаете.
Капитан долго сверлил его взглядом. Билли ждал.
— Да, — сказал капитан. — Его я тоже считаю сутенером.
— Рад это слышать, — сказал Билли. — Я тоже так думаю.
Капитан кивнул.
— Я не знаю, что именно случилось, — сказал Билли. — Но я знаю почему.
— Тогда и мне скажите.
— Он в нее влюбился.
— Ваш друг?
— Нет. Эдуардо.
Капитан еле слышно побарабанил пальцами по краю стола.
— Да? — сказал он.
— Да.
Капитан покачал головой:
— Не понимаю, как человек может работать в таком месте, если он влюбляется в тамошних девиц.
— Я тоже не понимаю.
— Н-да. А почему именно в эту?
— Не знаю.
— Вы говорили, что видели ее всего однажды.
— Да, это так.
— И думаете, что ваш друг не настолько глуп.
— Я ему в лицо сказал, что он дурак. Может, я зря так.
Капитан кивнул:
— Я тоже не настолько глуп, мистер Парэм. Я понимаю, что вы его ко мне за руку не приведете. Даже если рука у него в крови. Особенно если она в крови.
Билли кивнул.
— Будьте осторожны, — сказал капитан напоследок.
Билли вышел на улицу и, зайдя в первый попавшийся бар, заказал стопку виски. Держа ее в руке, подошел к телефону-автомату в глубине зала. Трубку сняла Сокорро, и он ей рассказал, что случилось, попросил позвать Мэка, но Мэк уже и сам взял трубку.
— Ну, вы, наверное, и мне расскажете, что там у вас происходит.
— Да, сэр. Сперва главное. Если он объявится, постарайтесь никуда его не отпускать, если сможете.
— Интересно, как это вы предлагаете мне удерживать его в том месте, где он находиться не хочет.
— Я постараюсь приехать как можно скорее. Зайду только, проверю еще пару мест.
— Я понял так, что с этим делом у него что-то пошло вкось.
— Да, сэр.
— А вы-то знаете, где он сейчас?
— Нет, сэр. Не знаю.
— Если что-то выясните, сразу звоните. Вы слышите?
— Да, сэр.
— В любом случае еще перезвоните. Не заставляйте меня тут весь вечер теряться в догадках.
— Да, сэр. Обязательно.
Он повесил трубку, выпил стопку, отнес пустой стакан к стойке бара, поставил.
— Otra vez[294], — сказал он.
Бармен налил. В зале было пусто, посетитель был всего один, и тот пьяный. Билли выпил вторую порцию, положил на стойку четверть доллара и вышел вон. Пока шел по Хуарес-авеню, таксисты наперебой зазывали его сесть и поехать смотреть шоу. Съездить поглядеть на девочек.
В клубе «Кентукки» Джон-Грейди выпил стопку неразбавленного виски, вышел и кивнул таксисту, стоявшему на углу. Они сели в машину, водитель обернулся к пассажиру:
— Куда поедем, дружище?
— В «Белое озеро».
Тот отвернулся, завел двигатель, машина влилась в поток движения. Ливень сменился непрерывной легкой моросью, но воды на улицах скопилось много, и машина шла медленно, плыла по Хуарес-авеню, словно лодка, а в черной воде вокруг, отражаясь, мельтешили, качались и множились кричащие огни.
Машина Эдуардо стояла в проезде рядом с темной стеной пакгауза; он подошел к ней, подергал дверцу. Потом задрал ногу и сапогом вышиб дверное окно. Стекло оказалось триплексом: оно прогнулось, покрывшись белой паутиной трещин. Он еще раз пнул его сапогом, и оно совсем вдавилось внутрь и упало на сиденье, тогда он сунул в окно руку, три раза надавил на клаксон и отступил в сторону. Гудок разнесся по проезду и замер. Вынув из кармана нож, он снял с себя дождевик, присел и заправил джинсы в сапоги, а нож в ножнах сунул в левое голенище. Затем бросил дождевик на капот автомобиля и снова нажал на клаксон. Не успели затихнуть отзвуки, как дверь черного хода отворилась, наружу вышел Эдуардо и встал спиной к стене, держась подальше от света.
Джон-Грейди отошел от автомобиля. Зажглась спичка, осветив склоненное лицо Эдуардо с очередной сигариллой в зубах. Гаснущая спичка прочертила во тьме проезда дугу.
— А, соискатель, — сказал он.
Он сделал шаг вперед, в круг света, и облокотился о железный поручень. Курит и смотрит в ночь. Глянул вниз, на парня:
— А не проще было постучать в дверь?
Перед этим Джон-Грейди снял свой дождевик с капота и теперь стоял, держа его сложенным под мышкой. Эдуардо стоит курит.
— Позволю себе предположить: ты пришел, чтобы заплатить мне деньги, которые ты должен.
— Я пришел убить тебя.
Сутенер медлительно затянулся сигариллой. Слегка склонив голову набок, скривил тонкие губы и тонкой струйкой выдул дым вверх.
— Это вряд ли, — сказал он.
Оторвавшись от поручня, он медленно спустился на три ступеньки в проезд. Джон-Грейди передвинулся чуть левее и встал в ожидании.
— Думаю, ты даже и вообще не знаешь, зачем ты здесь, — сказал Эдуардо. — Что очень печально. Может быть, мне удастся тебя просветить. Возможно, у тебя еще есть время поучиться.
Он снова затянулся сигариллой, потом бросил ее и с вывертом затоптал сапогом.
Как он доставал нож, Джон-Грейди даже не заметил. Может быть, нож у него все это время был в рукаве. Раздался четкий негромкий щелчок, и сразу световой блик от лезвия. И опять блик. Словно он поворачивает нож в руке. Джон-Грейди вынул нож из-за голенища и намотал дождевик на правый кулак, зажав свободный конец в кулаке. Эдуардо вышел подальше в проезд, видимо, чтобы свет у него был сзади. Ступал осторожно, избегая луж. Его светлая шелковая рубашка в неверном свете словно струилась. Повернулся к пришедшему.
— Брось ты эту свою затею, — сказал он. — Иди домой. Выбери жизнь. Ты так молод.
— Я пришел убить или быть убитым.
— О-о, — протянул Эдуардо.
— А не затем, чтобы говорить.
— Да это я так, чисто для проформы. Снисхожу к твоей юности.
— Насчет моей юности можешь не волноваться.
И вот картина: темнота, проезд. Сутенер стоит, его рубашка на груди расстегнута. Прилизанная, напомаженная голова в электрическом свете кажется синей. В расслабленной руке у него нож с выкидным лезвием.
— Я хочу, чтобы ты знал: мне до последнего хотелось простить тебя, — сказал он.
А сам при этом сокращает расстояние, подбирается шажками почти неуследимыми. Остановился. Стоит чуть склонив голову набок. Ждет.
— Видишь, я тебе даю максимальную фору. У тебя, видимо, еще нет большого опыта всяких драк. А вообще-то, в драке чаще всего проигрывает последний, кто что-то сказал.
Он приложил два пальца к губам, призывая к молчанию. Потом сделал ладонь чашечкой и поманил ею парня.
— Давай, — сказал он. — Надо же с чего-то начинать. Это как первый поцелуй.
Что ж, парень начал. Шагнул вперед,
