Неудивительно, что в таких обстоятельствах настроение у нее было хуже некуда. Вернее, это она думала, что некуда, но оказалось, есть куда. Ох, как есть…
— Софи!
Девочка возилась в саду, срезала розы и бережно укладывала в устланную влажным холстом корзину. Подошедшего к калитке мужчину сразу не заметила, и тот долго смотрел за ее работой, прежде чем решился позвать.
Обернувшись, она недоверчиво моргнула, словно ожидала, что высокий худощавый шатен в сером, видавшем виды костюме и примятом котелке растает в воздухе, а когда этого не произошло, отложила большие садовые ножницы и медленно подошла к ограде.
— Здравствуй, малышка, — заискивающе улыбнулся нежданный гость. — Ты так выросла.
Девочка поморщилась, вспомнив о платье, но мужчина принял это на свой счет.
— Я понимаю, — вздохнул он. — Понимаю… А где мама?
— На кладбище. Скоро год уже.
Мужчина судорожно сглотнул, растерянно захлопал голубыми, как и у девочки, глазами.
— Как?
— Да вот так, — она развела руками.
— Впустишь? — спросил после долгого молчания гость.
Она замотала головой.
— Но как же? Как ты? Вы? С кем вы живете?
— Я с Люком, — ответила Софи. — А Люк — со мной. Нас хотели забрать в приют, но сударыня Жанна сказала, что ты уехал на заработки и скоро вернешься.
— Она приглядывает за вами?
Девочка кивнула. Какая разница, что престарелая соседка никак не может за ними приглядывать, потому что давно ослепла? Разговор ведь не об этом.
— Впусти, пожалуйста, — попросил мужчина. — Хотя бы поговорим нормально. Я… Я не знал. И времени мало. Я в городе проездом… Хотел повидать вас, подарки привез…
Софи приняла через забор бумажный сверток и коробку с дешевыми конфетами, но открывать не торопилась.
— Если не думаешь оставаться, то и не заходи, — сказала она, совсем как мама в последний раз, когда он приходил.
— Я не могу… Я же не знал… Проездом… Поезд уже через час…
Он мямлил еще какие-то оправдания, а потом вдруг четко произнес то, самое главное, из-за чего на самом деле не останется:
— Скоро у тебя будет еще один братик или сестричка.
Софи не знала, что на это сказать, а потому промолчала.
Он тоже молчал. Долго. Затем, видимо, вспомнил, что времени остается все меньше, и спросил о Люке.
Малыш спал, но сестра разбудила его и вынесла во двор.
— Этот господин принес тебе конфет, — объяснила она мальчику, поднеся его к калитке. — Что нужно сказать?
— Спасибо, — пролепетал кроха.
— Зачем ты так, Софи? — выговорил мужчина горько.
— Все равно он тебя не запомнит, — ответила она, опуская братишку на дорожку. — Не успеет.
Ему нечего было на это возразить. И говорить было уже не о чем. И некогда: поезд вот-вот подадут, а нужно еще добраться до вокзала…
— У меня есть немного денег. Я взял бы больше, если бы знал… — Он достал из кошелька две смятые банкноты, присовокупил к ним две серебряные монеты и три медяка и протянул девочке. Потом вынул из кармана часы на длинной цепочке. — Это для Люка…
— Смотри, Люк, — воскликнула девочка с наигранной веселостью, — добрый сударь подарил тебе еще и часики!
Мужчина не выдержал этого, развернулся, не прощаясь, и быстрым шагом пошел прочь от их дома.
А у Софи теперь были деньги на новое платье, но ее это отчего-то совсем не радовало.
К Иветте Валет ходил с весны. Только к ней. И не потому, что денег не брала. Воротило от шумных борделей и вшивых размалеванных девок. А у Иви — своя квартирка, чистая и ухоженная, и сама она не потасканная еще, не пропитая в хлам, не прокуренная, как те шалавы, что по-за углами с кем ни попадя трутся: миленькая, мягонькая, уютная какая-то что ли. Ну и денег не брала. Говорила, и с клиентов хватает, а Валет ей — для души. Правда, тот, хоть убей, не понимал, каким боком тут душа. Да и, деньги деньгами, а с пустыми руками ни разу не появлялся. То конфет принесет, то колечко какое или цепочку — не из краденного, хоть и за краденное купленное. То платок, бывало, то чулки, вот как теперь.
— И куда мне такие? — Иви наморщила носик, на котором под слоем белил прятались золотистые веснушки. — Серые, как у…
— Порядочной девушки, — подсказал с порога завалившийся на кровать Валет. День выдался суматошный, устал, что тот фабричный.
— О, так вот тебе какие нравятся! — Неподдельная обида искривила подведенные алой помадой губки.
— И такие тоже, — не спорил вор. — Одевайся, гулять пойдем.
— На кой?
— Не на кой, а на набережную.
— Как порядочные? — угадала Иветта и надулась еще больше.
— Вроде того.
— Надо очень! — Девица плюхнулась на пуф у туалетного столика, взяла щетку и принялась остервенело взбивать густые рыжие кудряшки. — Хочешь, сам иди. А я найду, чем заняться. И с кем…
Брезгливо брошенный на пол серый чулок вдруг оказался обернутым вокруг ее шеи, и Иви вздрогнула, почувствовав, как медленно затягивается петля.
— В-валет… Ты чего? — испуганно прошептала она, как завороженная глядя в отразившиеся в зеркале глаза стоящего за спиной парня. Шелковая удавка становилась все туже…
— Ничего, — усмехнулся вор, отпуская чулок. — Не хочешь на ногах — на шее носи, как шарф. Не хочешь на набережную — оставайся, я и один прогуляюсь.
— Хочу! — крик остановил его уже в дверях. — Очень хочу, правда.
— Тогда одевайся, — разрешил Валет. — И умойся. Я внизу подожду.
Выйдя на улицу, он извлек из кармана портсигар и вытащил тонкую папироску — теперь покупал только такие, хоть и стоили они недешево. По сложившейся уже привычке погладил пальцем белую розу и достал спички. Отвернулся от ветра и тихо выругался, закусив мундштук: на противоположной стороне улицы стоял, опираясь на трость, высокий темноволосый господин в дорогом костюме — бывший владелец только-только вернувшегося в карман портсигара.
Тьен моргнул. Секунда — и уже никого.
Среда. Незнакомец всегда являлся ему по средам и пятницам. Уже месяц.
Иви, без белил и румян, со всеми своими веснушками, с собранными рыжим венчиком кудряшками, в закрытом синем платье с белым отложным воротничком и с небрежно болтающейся на согнутой руке сумочкой «под крокодила», ничем не напоминала слободскую бланкетку[32]. Обычная девушка. Может, курсистка, а может, горничная в богатом доме. С такой не только на набережную, но и на передвижную выставку сходить незазорно, или в кофейню к художникам на чтения… Так не поймет же.
— Идем?
Вор галантно, как видал, бывало, со стороны, подставил руку, и Иветта, насмешливо поджав губки, вцепилась в рукав его почти нового, серого, в модную полоску, пиджака.
Неспешно прогуляв подругу до закрывшегося на ночь почтамта, Тьен свернул на ведущую в центр улицу. Выйти к реке можно было и быстрее, но тогда пришлось бы топать через вонючий рыбный рынок и мимо верфей — маршрут никак не подходящий для запланированного вечернего променада. То ли дело — ровные, мощенные гладкой плиткой тротуары, стекленные витрины больших магазинов, желтые шары фонарей вдоль дороги. И публика приличная… Так и тянуло задеть плечом какого-нибудь разряженного франта, вежливо извиниться и шагать дальше уже с его часами и запасным бумажником на случай непредвиденных расходов…
— О, простите, бога ради! — Этот налетел на него сам: забавный пухленький коротышка в высоком цилиндре.
— Ничего страшного, — снисходительно улыбнулся Валет.
Вор ловко перехватил потянувшуюся к его собственным часам руку, и за сдавленным воем толстяка никто не расслышал хруста ломающихся пальцев.
— Еще раз встречу, убью, — шепотом пообещал ему Тьен, прежде чем отпустить восвояси.
И плевать, что это уже не Слобода, а чужой, не подчиняющийся законам колоды, район: никто не вправе лишать его честно украденного и портить выходной.
— Ушибся, наверное, — пояснил он растерянно глядящей вслед жалобно скулящему пузану Иветте и парочке остановившихся рядом прохожих.
