— П-помогите, — прошипело снизу.
Сердце остановилось от страха. Софи медленно опустила взгляд.
Луна — кривобокий желтый блин — как специально показалась между крышами, высветив белое, как снег, лицо под облепившей лоб темной челкой и глаза… То ли свет так упал, то ли от страха разыгралось воображение, но Софи почудилось, будто эти глаза загорелись на мгновение яркой зеленью, а после пожелтели, как по осени листья в саду, а зрачок вытянулся в узкую щелку.
— Помо…
Девочка дернулась, вырывая полу пальто из скрюченных холодом пальцев, и побежала вперед, к свету, волоча за собой показавшиеся теперь невесомыми салазки. Выскочила на светлую улицу, огляделась: как назло, ни души. И помчалась дальше.
— Но! Но! — Люк заливался смехом, радуясь быстрой езде. — Сколей, лосадка!
Отдышалась уже дома. Но не успокоилась.
Нагрела молока братишке. Раздела, уложила в постель. Достала книгу со сказками и картинками.
Наигравшийся на свежем морозном воздухе малыш уснул, не дождавшись историй, а она все листала страницы, чтобы чем-то отвлечься.
С одной из картинок на нее смотрели принц и принцесса. Улыбались и держались за руки. Принцесса, курносая и синеглазая, с вьющимися рыжими локонами, чем-то походила на Амелию. Или на Анну. А у принца были гладкие темные волосы и лукавые зеленые глаза, совсем как у паренька, с которым она дважды столкнулась летом…
На тот листр она справила себе теплые сапожки…
А он сейчас замерзает в пустом переулке…
К сожалению — хоть раньше и думала, что к счастью, — память на лица у Софи была необыкновенная.
Девочка закрыла книгу, поцеловала спящего братика в лоб и вышла из комнаты. Одевшись, взяла старое шерстяное одеяло и вытащила во двор обсыхавшие в прихожей салазки. Люк редко просыпался ночью, а она постарается управиться побыстрей.
Парень еще дышал. Одежда на нем обледенела, мокрые волосы превратились в сосульки, губы покрылись инеем, но все же он был жив. Сопя от натуги, девочка втащила его на санки и накрыла одеялом: не обогреть — спрятать. На снегу, в том месте, где он лежал, остались следы крови, а на рубахе темнели с двух сторон, на груди и на спине, дыры от пули, и у Софи не было уверенности, что рану он получил не от жандармов.
Это было неправильно. Даже плохо. Но она почему-то не могла поступить иначе.
Дорогой тянувшей тяжелые салазки девочке никто не встретился. Может, кто из соседей видел ее из окна, но после смерти мамы никто из них, кроме сударыни Жанны, ими с Люком особо не интересовался, а сударыня Жанна уж точно не видела…
— Что же мне делать с тобой? — шепотом спросила Софи у раненого, которого с огромным трудом заволокла в дом и уложила в своей комнате на полу у холодного очага.
Для начала решила затопить камин. С полчаса провозилась, сначала убирая подальше от будущего источника тепла горшочки с рассадой, после — разжигая огонь.
Парень оттаивал. С него натекла лужа воды, и пришлось собирать ее тряпкой. На тряпку, к слову, пошла рубашка, которую она, разорвав, стащила с незнакомца… Надо же, она притащила в дом незнакомца! А штаны, еще целые, но мокрые насквозь, удалось стянуть: еще послужат. Если будет кому.
Из кармана что-то выпало и гулко ударилось о пол. Наклонившись, девочка подобрала серебряный портсигар с розой на крышке. Красивый. И дорогой, наверное.
Вымокшие папироски кинула без сожаления в огонь, а портсигар положила на каминную полку.
Стоило заняться раненым.
У Софи не было никакого опыта в таких делах. Она ухаживала за мамой перед ее смертью, за Люком, когда у того резались зубы и когда однажды малыш сжевал что-то негодное в саду и с неделю мучился животиком, но теперь был совсем другой случай — сквозная дырка от пули. Но кровь из нее уже почти не текла, и девочка подумала, что достаточно будет протереть спиртовой настойкой края раны и перевязать.
А еще подумала, что если он все-таки умрет, самым разумным будет следующей ночью оттащить тело назад, в тот проулок.
Матраса на кровати не было, Софи спала на нем в комнате брата, да она и умаялась бы поднимать тяжеленного парня на постель, потому, перевязав, оставила раненого на полу. Только на одеяло перекатила, а другим укрыла. Всмотрелась в лицо, по-прежнему бледное, и потрогала лоб, проверяя, нет ли жара. Кажется, нет. Или есть?
Не доверяя загрубевшим натруженным ладоням, девочка опустилась на колени возле спасенного и коснулась губами его лба. Парень вдруг дернулся, распахнул глаза, но теперь Софи не успела рассмотреть, какого они у него цвета, потому что в следующий миг, вырвавшаяся из-под одеяла рука, обхватила ее за шею, потянув вниз, и губы обожгло… Поцелуем? Она не знала — никогда раньше не целовалась. Но дышать стало трудно, голова закружилась и в глазах потемнело. Лишь несколько секунд, а потом он обмяк и, отпустив ее, смежил веки. На миг блеснуло под черными ресницами золото. Или опять показалось.
Превозмогая внезапно навалившуюся слабость, Софи поднялась с пола, с трудом дошла до соседней комнаты и, не раздеваясь, рухнула на матрас рядом с кроваткой мирно посапывающего Люка…
Глава 4
Утром она, как обычно, проснулась по далекому фабричному гудку и не сразу вспомнила о том, что случилось накануне. Даже успела удивиться тому, что легла, не сняв ни платья, ни теплых чулок. А вспомнив, поспешила в соседнюю спальню, проверить, как там подобранный ночью парень. Голова кружилась, в груди что-то кололо, мешая вдохнуть, а тело сделалось вялым и непослушным, и каждый шаг давался с трудом. Софи решила, что надорвалась, пока тащила раненого. Но усилия не пропали даром: незнакомец был жив и, кажется, не особо мучился — просто крепко спал, чуть слышно, но ровно дыша. И повязка в неплотный слой бинтов осталась чистой, кровь не проступила.
Девочке нужно было собираться на работу, и странно было оставлять в доме чужого человека. Она хотела подпереть чем-нибудь тяжелым дверь комнаты, но после подумала: зачем? Ну встанет, если встанет. Красть у них, кроме еды, нечего, да и той немного. Тайник с деньгами он вряд ли найдет. Разве что старые отцовские вещи в чулане отыщет, а в прихожей — потрепанный ватник и валенки, оденется и уйдет себе — так это, наверное, и к лучшему.
Путь до лавки сегодня показался необычайно долгим, а салазки с заспанным малышом раза в два тяжелей, чем вчера. Софи запыхалась, а боль в груди по-прежнему не давала нормально отдышаться. Уже войдя в лавку и раздевшись, девочка попыталась набрать полные легкие воздуха, и тут же зашлась сухим лающим кашлем.
— Заболела? — спросил хозяин участливо.
— Нет, господин Гийом. Поперхнулась.
На ладошке, которой она, кашляя, прикрывала рот, остались капельки крови, и Софи незаметно, чтобы лавочник не увидел, отерла руку о передник.
Но дальше стало еще хуже: перед глазами все плыло и кружилось, в ушах гудело. Пробовала влезть на стремянку, чтобы достать с верхней полки бутыль уксуса, — едва не упала.
— Иди-ка ты домой, милая, — порешил через час хозяин. — А то ведь на тебе лица нет, и ноги, гляжу, не держат.
— Но я…
— Иди-иди, — мужчина чуть ли силком ее не вытолкал. — Отлежись денек-другой, полегчает — тогда придешь. И не бойся, не возьму никого на твое место, сам как-нибудь продержусь, хоть и целую неделю.
Целая неделя без платы. Долго. Софи действительно очень плохо себя чувствовала, но надеялась, что уже за день, в крайнем случае — за два, придет в себя.
А если нет, и болезнь продлится дольше, можно будет продать портсигар с розой, а тому парню сказать после, что ничего такого при нем не было. Пусть радуется, что самого на морозе не бросила!
Глупость и слабость — вот то, чего Валет не терпел в людях.
Глупость и слабость. Вчера он преуспел и в том, и в другом. Сначала дал маху с шулером и его девкой, потом — побитой шавкой скулил у ног прохожих… Прохожего? Прохожей?
