Вор помнил, как на исходе сил выбрался из реки, вскарабкался на обледенелые сходни и полз по узкому вонючему ходу, как услышал чьи-то шаги и вцепился в одежду вывернувшего из-за угла человека, умоляя о помощи. Помнил, как его отшвырнули в сторону, и просвистели мимо лица саночки с сидящим в них улыбчивым мальчуганом. А дальше — ничего до того момента, как он очнулся укутанный одеялами в незнакомой комнате, на полу рядом с камином, в которым тлели красные угольки. Из одежды только исподнее, еще немного влажное. Рана перетянута бинтами и — что странно — почти не болит.
Несколько минут парень лежал, наслаждаясь теплом и тишиной, а когда наконец решил подняться, услышал, как хлопнула дверь (входная, по-видимому), и дом ожил, наполняясь звуками.
— Поиграй у себя, котенок. Я чайник поставлю и приду.
Женский… Нет, скорее, девичий голос. Мягкий, приятный, без визгливых ноток, но такой усталый, словно его обладательница провела ночь за тяжелой работой.
— Хаасо! — тоненько отозвался ребенок.
Легкие шажки в коридоре, скрип двери и негромкая возня в соседней комнате. Как Валет ни прислушивался, ничего больше не разобрал: ни других голосов, ни шагов потяжелее. Выходило, кроме него в доме лишь эти двое, девушка и малыш.
— Люк, ты еще не проголодался? — Ответа мальчика Тьен не расслышал. — Хорошо, милый. Подожди меня еще немножко.
Опять заскрипела дверь, теперь уже в комнату, где находился он, и Валет быстро закрыл глаза, притворяясь спящим. А когда спустя минуту на лоб легла холодная ладошка, вор резко перехватил ее дернул вниз и в строну и перекатился по полу, подминая под себя испуганно вскрикнувшую девчонку.
— Заорешь, убью, — тихо предупредил он, зажав ей рот. Большие голубые глаза, болезненно блестевшие на худеньком бледном личике, от страха сделались просто огромными. — Поняла?
Она моргнула, показывая, что поняла, и Валет убрал ладонь.
— Кто та…
Закончить вопрос вор не успел: девушка — девочка? — судорожно всхлипнула и зашлась хриплым кашлем. На потрескавшихся с мороза губах появилась кровь. Чахоточная, что ли?
Тьен отстранился и сел рядом, дав ей возможность подняться и отдышаться.
— Кто такая? — спросил он, когда она успокоилась и утерла рот. Старался говорить резко, но не вышло: жалко стало болезную.
— Я… я…
Девчонка с сипением втягивала воздух, и ему показалось, снова сейчас закашляется. И еще показалось, что где-то ее уже видел. Только где?
— Я живу здесь, — выговорила она наконец.
— Одна?
— Нет. — Валет внутренне напрягся. — С… с Люком.
Вор не позволил себе вздохнуть с облегчением, но успокоился: Люком она называла ребенка. И все же решил уточнить:
— А родители? Кто-нибудь из взрослых?
Девчонка открыла рот, что-то такое промелькнуло в ее лице, что он без слов догадался: поняла, что сглупила, сказав, что тут никого больше нет, и думает, как бы выкрутиться. Но, видно, не придумала.
— Мама умерла. Отец… на работе. Скоро вернется!
Все-таки попыталась. Валет снисходительно усмехнулся.
Но где же он ее видел? Русые волосы, смазливая мордашка, ручки-веточки? Не в слободе, точно. Да и этот дом, судя по простой, но приличной обстановке, большим окнам и маленькому садику, который с трудом, но можно рассмотреть за исписанным морозом стеклом, стоит не на территории колоды — там все больше утлые хибарки или двух-трехэтажные клоповники-доходки.
— Как я здесь оказался?
Она не ответила, только уткнулась носом в согнутые коленки.
Сама приволокла? Зачем?
— Одежда моя где? Ботинки?
Девчонка непонимающе захлопала пушистыми ресницами и выдавила через страх:
— Не было никаких ботинок.
Верно, забыл: ботинки сам в реке сбросил.
— А остальное?
Она ткнула пальцем в сторону камина, рядом с которым развесила на стуле его брюки.
— А рубашка… рваная была.
Вор поднялся, ощупал штаны: просохли. Тут же натянул.
Заметил на каминной полке свой портсигар, обрадовался — уже не пустой! — и сунул в карман. Девчонка отреагировала странным взглядом, будто он на ее кровное покусился. Потом тоже поднялась с пола, рассеянно осмотрелась и неожиданно завопила так, что у Валета уши заложило:
— Ты что натворил?! Зачем?! Гад неблагодарный! Я его… А он! Ты… ты…
Она опять захрипела, закашлялась, а Тьен так и не понял, из-за чего крики.
Огляделся, выискивая причину злости. Вроде ничего он тут не сломал, не перевернул, пока был без сознания. Комната, как комната. Платяной шкаф с зеркальной дверцей, рядом — книжный с порожними полками под толстым надтреснутым стеклом… Но стекло — это точно не он: трещина старая, уже и потемнела от пыли… Кровать без матраса, стол… На столе рядочком горшочки и баночки, где с землей, где с водой, — ни один не перекинут. Да и невелика беда, если бы что-то уронил: все равно в них сплошь сухие листья да веточки понатыканы, не настоящие же цветы!
— Цветы, — засипела девчонка, схватившись за грудь, а в глазах заблестели злые слезы. — Все мои цветы!
Кинулась на него с кулаками, но куда ей, пигалице?
— Угомонись, дура! — Тьен зажал девчонку крепким хватом, чтоб не рыпалась. — Не трогал я твои цветочки. Поливать чаще надо было!
— Поливала. С вечера… зеленые… Все ты…
Ее снова скрутил приступ кашля. Точно, чахоточная, и связываться неохота. Но когда зашла речь о цветах, вспомнил: лето, набережная, а еще до этого — аптека старого Ганса в слободе.
Вот и сочлись.
— Не трогал я твои цветы, — повторил он, дождавшись, когда ее отпустит кашель. — И спасибо, что помогла. Не забуду.
Девчонка поелозила кулаком по лицу, размазывая слезы, и хлюпнула носом.
— Шмотье какое-нибудь на меня есть? Одежда?
— Найду, — буркнула она сердито.
— Вот и ладно. Стемнеет, уйду, не боись.
— Было бы, кого, — неожиданно огрызнулась мелкая.
Она и была мелкая: тринадцать-четырнадцать, не больше. Но не из пугливых. Кутается в широкую вязаную кофту, жмется, словно от страха, а глазками-то так и шарит вокруг, чем бы тяжелым его хватить, если что…
— Звать тебя как, спасительница?
— Не твое дело!
— А если малого спрошу?
Девчонка зашипела, ощерилась: того и гляди, снова бросится, только на этот раз не с кулаками, а зубами в глотку вцепится.
— Только посмей к нему подойти!
И не дура ли? Сама в дом притащила, а теперь спохватилась, что добрые дяденьки на улице с дырками в груди не валяются.
— Софи, ты скоо? — послышалось из соседней комнаты.
— Софи, значит, — ухмыльнулся Валет. — Красивое имя. В общем, так, Софи. Я добра не забываю, рассчитаюсь при случае. А пока барахлишко мне, какое есть, подыщи, и разойдемся.
— Самого как зовут? — осмелела девчонка.
— Меня не зовут, — осклабился вор. — Я сам прихожу.
— Угу. Или приносят тебя полудохлого.
Она вышла из комнаты, зло хлопнув дверью, а в коридоре, он слышал, снова надолго закашлялась.
Лечиться ей, дурехе, надо… А не задохликов по снегу таскать, да-а-а…
Валет в который раз с удивлениям прислушался к своим ощущениям: боли не было. Совсем. Потыкал пальцем в повязку — вроде что-то кольнуло. На нем и прежде все, как на собаке, заживало, но чтобы сквозная рана за одну ночь затянулась? Чудеса, да и только. А в чудеса Валет уже лет десять как не верил. Но и разумного объяснения случившемуся не нашел, отложил на потом.
Прошелся вперед-назад по маленькой комнатушке, поглядел на усохшие листики в горшочках, пожал плечами: хлопотное это дело, цветы выращивать. Тем паче, дом нездоровый какой-то. Девчонка, вон, от чахотки доходит, а в углу — мышь дохлая валяется.
Дома Софи стало совсем плохо. А еще и парень этот… И винить некого: сама пожалела, сама притащила. Сама не додумалась сразу убрать дорогой портсигар в тайник.
И цветы, все до единого, пропали. За одну ночь! Неужели от внезапного тепла, от того, что камин с вечера растопила? Хотя какая теперь разница? Как бы там ни было, а к праздникам ни фиалок, ни гиацинтов, ни дополнительного заработка…
