узнала, о чем я просил?
Женщина с решительными ногами любила удивлять. Это было ее единственным хобби.
– Да. Ну вы умеете задавать задачки! Это стоило мне больших денег и огромных нервов! Его ищут многие, не только вы. Тилль, Белдо и Гай тоже в этом списке. Мне пришлось применять нетрадиционные решения. По ходу дела меня даже пытались сглазить, но, к счастью, я зевнула и заразила своего противника зевотой! – похвасталась она.
– И у кого он?
Лиана по столу придвинула к нему лист бумаги. Долбушин приподнял его и сразу отпустил, как опытный картежник смотрит карту.
– Ого, – сказал он. – Отлично!
– Вы уверены, что вам это действительно нужно? – тревожно спросила Лиана. – Из пяти последних попыток три закончились смертью. Поэтому его используют так редко.
– Ты жертва статистики, – заметил Долбушин. – В любом случае, два шанса мои.
– Да. Но один из двух оставшихся сошел с ума. Представляет себя пылесосом и ест мусор с пола. А был доктор философских наук.
– Тогда он легко мог сойти с ума по своим каналам! – Долбушин сунул лист в карман, зажал под мышкой зонт и встал, толкая коленями чемодан. Заместительница Долбушина тоже поднялась и стала безнадежно искать в огромной сумке ключи от машины. Женские сумочки устроены таким образом, что найти в них что-либо способен только мужчина-карманник.
Официантка напряглась глазами, проверяя, чтобы парочка не унесла с собой солонку, стул или репродукцию со стены. А то мало ли… Приличный вид еще не гарантия приличного поведения!
– Вы изменились, – внезапно сказала Лиана.
– Почему?
– Вы сегодня улыбнулись два раза. Даже три.
– Раньше я разве не улыбался?
– Раньше вы скалились. В лучшем случае это можно было назвать судорогами лицевых мышц, – сказала Лиана. Как женщина, она порой позволяла себе то, за что мужчина поплатился бы головой.
Долбушин простился со своей заместительницей и покатил чемодан к метро. В квартиру Мамаси он вошел тихо, прокрался на кухню и, убедившись, что на ней никого нет, открыл чемодан. Кроме денег, в чемодане лежали шнеппер с десятью зарядами к нему, мобильный телефон и аптечка. Лиана Григорьева любила предусматривать все мелочи. Долбушин вытащил шнеппер и телефон, несколько пачек денег сунул в карман, а остальное вместе с чемоданом затолкал под стол. Потом столь же тихо приоткрыл дверь комнаты. Эля ползала на четвереньках по ковру, часто заглядывая под него и громко говоря: «У-у!» Она была уверена, что под ковром кто-то прячется и хотела это существо напугать. Мамася правила рукопись, изредка закрывая глаза и массируя усталые веки.
«Юная Саманта Уэзерстоун в розовом пеньюаре с гвоздикой, которая только что поднялась по лестнице, отрицательно поморщила лицо, роняя ее прозрачные слезы на багрянец своего фамильного пурпура. Она знала, какое впечатление производит на представителей непрекрасного пола. Мощная фигура молодого адвоката выражала какую-то страсть, наблюдая, как распустившаяся гвоздика вздымается при каждом нежном вдохе тела вдовы. Молодой человек робел, что подчеркивалось и проходящей по окну кошкой, которую он гладил беспрестанно.
– Не вам обладать мною и моими миллионами! Мужчина должен кулаком срывать двери, а зубами грызть кровельное железо, а вы ползаете как дохлая лошадь! – сказала Саманта, ласково ударяя его по лицу предметом женского туалета».
– Жаль: не ломом!.. Роман закончился бы быстрее! Интересно, им когда-нибудь надоест нанимать на переводы студентов? Хотя студентам, конечно, можно не платить. И вообще никому можно не платить. Если человеку нравится писать, он будет писать и бесплатно, – пробормотала Мамася, исправляя «предмет женского туалета» на веер. Первый же абзац она вообще трогать не стала, только лениво вычеркнула слово «распустившаяся».
Долбушин остановился в дверях и долго смотрел на Мамасю и Элю, счастливых своей неспешной деятельностью. Его лицо было непроницаемым, но глаза отогрелись. Долбушин сам по себе был человек нерадостный, поэтому с такой охотой согревался чужой радостью. Любил, когда его окружают люди веселые и счастливые. Тогда и ему перепадал отраженный от них свет. Быть может, по этой причине ему так не хватало дочери. Аня всегда была сокровищницей восторгов и эмоций.
Долбушин порой думал об этом. Когда у человека не получается быть счастливым, он изо всех сил притворяется, что ему нравится быть циничным. Счастливый же человек счастлив всегда, несмотря ни на что.
Первым Долбушина заметила Эля. Издала радостное восклицание, но подбегать к нему не стала. На чаше ее внутренних весов Мамася раз и навсегда перетянула Долбушина. Он замечал это и порой сердито сдвигал брови, пытаясь что-то решить для себя. После Эли Долбушина обнаружила и Мамася, посмотрев на него поверх рукописи.
– Добрый день! Гуляли?
– Я, наверное, уезжаю, – сказал Долбушин.
– «Наверное» – плеоназм, тормозит действие. Лучше: «Я уезжаю», – отозвалась Мамася, существуя в редакторских мирах.
Долбушин смотрел на нее и улыбался. До Мамаси запоздало дошло, что слова могут иметь не только стилистический, но и семантический смысл. Совсем недавно она нетерпеливо ждала, пока эти непонятные люди оставят ее в покое, теперь же была сбита с толку. Тревожно вскинула голову.
– Минуту! Кто уезжает? Куда? Зачем? Я не понимаю!
– Я должен, – терпеливо повторил Долбушин.
Мамася оглянулась на Элю, прося ее о помощи. Однако Эля не спешила помогать. Перестав кричать «У-у!» под ковер, она где-то раздобыла маникюрные ножницы и отстригала от тапки розочку. Мамася пасмурно подумала, что и сама давно собиралась это сделать. Правда, засовывать розочку в цветочный горшок и поливать ее чаем она не планировала.
– И она тоже уезжает?.. Ей не нужны все эти переезды! – тревожно сказала Мамася.
– Согласен. Поэтому Эля остается у вас, – сказал Долбушин.
Мамася резко подалась вперед. С ее колен посыпались страницы рукописи.
– Где она останется?
– Не волнуйтесь: она не всегда будет такой. Мозг сохранен. Она быстро восстанавливает навыки. Года через два, если заниматься, развитие будет соответствовать средней возрастной норме. Так говорят доктора.
– А если меня спросят, где я взяла ребенка? Есть же, в конце концов, государство!
Долбушин заглянул под стул, однако государства там не увидел.
– С каких пор женщин смущают такие мелочи? Скажете, что принес аист.
– Очень смешно! Интересно, как я объясню это собственной дочери? Не слишком ли много вы на себя берете? Подбросили мне девочку! Приняли за меня решение!
– Сожалею. Но мне всегда казалось, что женщины втайне презирают мужчин, которые позволяют им принимать решения, – рассеянно отозвался Долбушин.
Мамася загорелась. Для нее это была больная тема.
– Бред! Если мужчина будет лезть в каждый таз…
– Таз – это не решение. – Долбушин повернулся к Эле: – А вот этого не надо! Брысь! Фу!
Услышав его голос, Эля перестала зубами отдирать от подошвы тапочки
