Читаем без скачивания Испанский гамбит - Стивен Хантер

– Да, сэр.

– Звучит довольно просто, не так ли, Вейн? Это советская система в действии. Чиновник может быть казнен на основании всего лишь одних шатких подозрений.

– Но это отвратительно, сэр.

– Вы даже не знаете, насколько это отвратительно, Вейн. Вам неизвестна даже половина происходящего. Я помню Игенко по девятнадцатому году. Это было так давно.

– Этот Игенко и Левицкий, они как-то связаны между собой?

– Самым тесным образом. Возможно, в этом и крылось «преступление» Игенко. Он знал Левицкого и был опасен для его операций. Важность Левицкого так велика, что его безопасность должна быть обеспечена любой ценой.

– Они были товарищами, сэр?

– Более того, Вейн.

– Э-э, гомосексуальная связь?

– Еще более того.

Майор Холли-Браунинг смотрел на темные здания правительства, на спокойный, спящий под снежным кружевом город, на лунное сияние, до костей пробирающее холодом.

– Братья.

Часть 2

Джулиан

14

Уэска

В холодном кузове грузовика, везшего его из Барбастроса, конечного пункта железной дороги, на передовую линию фронта, среди толпы изрядно пьяных ополченцев, составлявших отряд народной милиции, Флорри вспоминал тот последний день, когда они виделись с Джулианом. Это было девять лет назад, в июне 1928-го, на выпускном в Итоне. Шестиклассники, освобожденные от рутины обычных занятий, собрались вместе с родителями на лужайке одного из двориков старого колледжа, вблизи знаменитой Стены, чтобы пообщаться и повеселиться последний раз перед вступлением в жизнь. В Итоне вступлением в жизнь для всех, как правило, называлось поступление в университет или Сэндхерст,[41] а также занятие перспективного поста в Сити. Для всех, но не для Флорри. Ему, как он уже знал, предстояло провести лето за зубрежкой математики и технических предметов в таком месте, где натаскивают разных тупиц, чтобы они выдержали экзамен и могли отправиться на службу в колонии. Другими словами, вступление в жизнь для него не состоялось.

Итак, стоял прелестный ясный день, под безоблачным, бледной английской синевы небом, с легким теплым ветерком, нежным, как строка лирического стиха. А было ли так в действительности, не сыграла ли память Флорри одну из своих шуток – какую она, например, сыграла для целого поколения молодых людей, запомнивших знойное, влажное, удушливое лето четырнадцатого года как подлинный шедевр редкой красоты, – этого он не мог сказать наверняка. Но совершенно точно запомнились несчастье и стыд, которые испытывал он, несостоявшийся стипендиат, пока остальные – баловни судьбы – счастливо смеялись, поливали шампанским траву и рассказывали друг другу давно известные школьные истории. Флорри, стоя поодаль, рядом с не в меру стеснительной матерью и таким же, как он сам, смущенным отцом, наблюдал за блестящей публикой, лучившейся надеждами, уверенностью и амбициями.

– Роберт, ты не мог бы представить нас своим друзьям? – спросила мать, и, пока он собирался ответить, его отец – казавшийся теперь, в ретроспективе, удивительно чутким – уже говорил ей:

– Полно, думаю, это совсем не обязательно.

– Почему? Он так мечтал о своем Итоне, можно подумать, что он тут со всякими герцогами знаком. И говорит уже точь-в-точь как они.

– Сэр, может быть, пойдем выпьем вместе по пинте пива? Тут в городке есть отличный паб.

– Роберт, не могу сказать, что испытываю жажду, – ответил отец, – но как хочешь. Будем втроем чествовать нашего итонца.

И Флорри повел свой неуклюжий отряд пилигримов сквозь веселую толпу, со всякими «извините» сюда и «прошу прощения» туда, с опущенными глазами и горевшим от стыда лицом. Он до ужаса боялся, что ненавистное прозвище Вонючка, прилипшее к нему с первого дня его появления в школе, когда от волнения приключилась с ним одна досадная неприятность, достигнет слуха его родителей.

Но то, что произошло, было во много раз хуже.

– Боже правый, Флорри, к тебе приехали родители?

Впервые за последние полгода Джулиан заговорил с ним, и Флорри, страдающий и несчастный, поднял на него глаза. Джулиан стоял перед ними, появившись невесть откуда, чудесным образом материализовавшись из ничего – это был особый Джулианов дар, – загораживая дорогу. Раскрасневшиеся щеки, светлые волосы, брошенные наискось на лоб из-под итонского боутера[42] в той небрежной манере, которой младший Итон так старался подражать, курточка с белым кантом – умопомрачительный шик и совершенство.

Его обращение к Флорри было более чем странно. Джулиан, самый главный щеголь в классе, неожиданно удостоил Флорри своего расположения и почти три года был самым близким, самым доверенным другом, но вдруг, за полгода до окончания колледжа, резко дал ему отставку. Эта рана до сих пор болела. А тогда, шесть месяцев назад, Флорри был буквально раздавлен. Он мог лишь беспомощно наблюдать, как его успехи испаряются, а шансы получить университетскую стипендию превращаются в нуль.

Поэтому таким пугающим и чудесным было нынешнее обращение Джулиана к нему. Была ли это попытка примирения, своего рода возвращение милости? Колени у Флорри задрожали, а летний воздух показался режущим, как лезвие ножа.

– Добрый день, вы, наверное, мистер и миссис Флорри? – Джулиан поклонился им, не глядя на однокашника, и тот не мог понять его тон и догадаться, что произойдет в следующий момент. – Я – друг Роберта, меня зовут Джулиан Рейнс.

Он даже сделал небольшую паузу, будто нагнетая напряжение.

– Я хотел с вами поздороваться. Для меня большая честь знакомство с вами.

Джулиан потряс вялую руку отца и поцеловал руку матери. Флорри увидел, как затрепетали ресницы бедной женщины: такие блестящие юноши, как Джулиан, редко обращали на нее внимание.

– И я хотел сказать, – продолжил он, – как ужасно обидно, что Роберт упустил возможность поступить в университет. Не часто у нас случается, что парень из твоего класса получает стипендию, мы все так надеялись, что Роберту это удастся. Увы, неудача. Так значит, в Индию, да, Вонючка?

Он улыбнулся напряженности момента.

– Что ж, возможно, это и к лучшему. Зато не узнаешь университетской кабалы. Ну, желаю удачи.

И, произнеся этот маленький шедевр умерщвления, он отбыл, даже не взглянув больше на Флорри. Но и без этого он сумел менее чем в минуту превратить личные страдания Роберта в трагедию, придать ей форму и значение и навсегда поселить смятение в родительские сердца.

Но, к собственному удивлению, Флорри сумел удержаться от слез. Он судорожно сглотнул и повел родителей дальше.

– Какой ты счастливчик, у тебя такие шикарные друзья, – сказала бедная мама. – Вы видели, он даже поцеловал мне руку! Сроду такого не бывало.

– Несколько развязный, на мой взгляд, – возразил отец. – Роберт, кажется, сумел закончить колледж, разве не так? Первый случай в нашей семье. Ну, Роберт, значит, Индия. Там у тебя будет шанс проявить себя. Кстати, как он назвал тебя?

– Да никак, отец. Просто школьное прозвище.

– Очень глупое прозвище.

Флорри выдавил героическую улыбку, но все-таки – позже он не раз казнил себя за эту слабость – оглянулся на оставшуюся за ними толпу в последний раз: на Итон, на своих соучеников и их родителей, на Джулиана, стоявшего в группе самых красивых ребят. Они хохотали и потягивали шампанское… И тут же потерял их из виду. Его Итон кончился.

Грузовик вдруг резко остановился, и водитель выкрикнул:

– Inglés. Sí, inglés. ¡Salga![43]

Флорри, выпрыгнув из кузова, увидел, что стоит рядом с полуразрушенным старым деревенским домом, и почувствовал, как в душе странным образом смешались ненависть и сочувствие. Он знал, что находится в Ла-Гранхе, вблизи английской зоны наступательной линии на подступах к Уэске. Где-то здесь поблизости он найдет своего друга – врага, человека, которого должен заставить молчать.

Наслаждаясь лучами зимнего солнца, развалились на траве группы солдат, большинство из которых по виду были настоящими бродягами. Во дворе дома слышалась разноязыкая речь. Самая густая толпа собралась у костра, возле которого повар раздавал огромные порции какого-то рисового блюда. Около большого дома была натянута палатка с изображенным на крыше большим красным крестом, а внутри Флорри увидел лежавших на койках раненых. Само здание несло на себе следы тяжелых боев: одно крыло почти полностью разрушено и чуть ли не все окна выбиты. Вездесущие буквы ПОУМ были нарисованы кричащей ярко-красной краской через весь фасад, очевидно, рукой Гаргантюа. Несмотря на стоявший галдеж и огромное количество солдат, сцена имела на удивление пасторальный характер: ни особой спешки, ни озабоченности. Это было само воплощение испанской революции – импровизированный замысел и дилетантское исполнение. Ни часовых, чтоб потребовать пароль и отзыв, ни помещения для вновь прибывших. Он просто спросил у нескольких человек место расположения англичан, и кто-то наконец указал ему более или менее правильное направление.