– Позвольте представиться, – слегка поклонился он Ангелике. – Нафталий Шафранек, кукловод. Буду иметь честь сопровождать вас сегодня ночью.
Цвак достал из жилетного кармана часы, щелкнул крышкой.
– Солнце уже село, – объявил он. – Можно начинать. Пани Чернова, вам надлежит сопровождать Шафранека и Атанасиуса. Следовать за ними, куда бы они ни направились. В противном случае можете не рассчитывать на успех предприятия. Вы понимаете?
Ангелика решительно кивнула. Палец после укола иглы все еще ныл, но куда сильнее ее снедал страх перед странной парой и зловещим предупреждением кукольника.
Они покинули мастерскую, двинувшись по запутанным коридорам и лестницам старого дома. Такие постройки были хребтом, черной костью гетто – старые, многократно разрушенные и восстановленные, запеченные в пожарах и размытые наводнениями. Внутри эти дома являли собой настоящие лабиринты со множеством лестниц, дверей, проходных комнат, люков между этажами и отдельных выходов. Всегда темные и затхлые, они, словно муравейники, устроенные в трухлявых пнях, кишели незримой, суетной жизнью, чуждой и непонятной постороннему. Никак нельзя было сказать, чем живут здешние обитатели, как зарабатывают пропитание. Их белесые тени маячили в приоткрытых на палец дверях, темных закоулках, свешивались через перила пролета сверху. Молодые и старые, они наблюдали – затаенно, тревожно. Тяжелые, мерные шаги Атанасиуса, кажется, приводили их в некое трусливое возбуждение, понуждая прятаться и одновременно – не сводить с него пристальных, лихорадочных взглядов.
Наконец вышли на улицу. Ангелика испытала облегчение, вдохнув сырого, холодного воздуха, который после спертой взвеси дома казался ей упоительно свежим. Атанасиус остановился, обернувшись к Шафранеку. Лицо его оставалось абсолютно недвижным, взгляд застыл на одной точке за спиной его спутника.
– Лойзичек, – проговорил Нафталий. – Пожалуй, начнем оттуда.
Атанасиус коротко кивнул и, развернувшись, двинулся вверх по улице, не обращая внимания на грязные, мутные потоки, которые заполняли ее, стекая из ржавых водосточных труб. Дождь, ливший большую часть дня, сейчас прекратился, но вода все еще струилась по наклонным улицам Йозефова[3]. Буро-желтые ее ручьи временами собирались в настоящие реки, бурные и глубокие, перекрывавшие узкие улочки от края до края.
– Куда мы идем? – спросила Ангелика у шагавшего рядом Шафранека. Зеленые очки его блеснули в тонком луче света, упавшем из щели в ставнях.
– Поиски стоит начать с Батальона, – сказал он. – И нет лучше места для встречи с Батальоном, чем салон Лойзичек.
Ангелика невольно вздрогнула. Батальоном называли объединение пражских нищих и отверженных, немалая часть которых обреталась в гетто. Батальоном их называли из-за строгой дисциплины и организации, которая обеспечивала существование ее членов, но требовала от них напряженного труда на общее благо. Все добытое собиралось в единый общак, из которого уже распределялось каждому отдельному члену. Респектабельные пражане боялись Батальона из-за его броской, выпяченной маргинальности, порождая множество слухов один мрачнее другого. Между тем Батальон не был организацией, целиком состоящей из еврейского криминалитета. По большей части его составляла обычная беднота: уличные проститутки, попрошайки, калеки и кликуши, погорельцы и бродяги.
– Вы думаете, это Батальон… – Ангелика не решилась договорить. Ей казалось, что из темных закоулков, из слепых провалов окон сейчас ее сверлят десятки злых, пронзительных взглядов.
– Нет, – мотнул головой Шафранек. – Но у Батальона в городе много глаз и ушей. Всегда есть те, кто что-то видел или знает.
– Почему не Батальон? – спросила женщина, немного удивленная таким ответом. Шафранек улыбнулся:
– Будь это Батальон, мы бы не пошли с вами. Но ведь вы принесли Золотой Знак.
Знак! Странная руна, которую Ангелика по совету троюродной сестры тщательно срисовала в блокнот. В этом примитивном символе ощущалась некая скрытая, пугающая суть. Женщина посмотрела на идущего впереди Атанасиуса. Все же как странно он движется! У него такая походка – походка человека, который вот-вот упадет. Однако он перемещается с ритмичным спокойствием, лишенным всякого лишнего движения…
– Что же это за знак? – спросила она осторожно, сама опасаясь своего любопытства.
– Это символ старинного договора, – ответил Нафталий охотно. – Договора между евреями Праги и древними силами. Теми, что уже многие столетия спят под Петриновым Холмом. Знаете ли вы, что первые евреи поселились в этих местах раньше славян? Люди закона, они не поклонились силам здешних мест, чем, предсказуемо, вызвали их гнев. Тогда раввины, прибегнув к таинствам каббалы, сумели защитить свою паству от нападок тьмы. Но сила древних велика, и абсолютной защиты не может дать даже самое могучее колдовство. И потому, по легенде, был заключен особый пакт, который принуждал силу этой земли, буде она совершит нападение, оставлять по своему деянию особый знак. Знак, по которому ее можно опознать.
Он замолчал, опустил руку в карман и достал оттуда коробочку с нюхательным табаком. Отправил понюшку себе в ноздрю и, глубоко вдохнув, громко и со вкусом чихнул. Женщина ожидала продолжения, но Шафранек молчал. Дома вокруг, уродливые и кривые, провожали одиноких путников тяжелыми, пустыми взглядами. Выстроенные без всякой общей системы, они выглядели как толпа разномастных оборванцев, от холода тесно жмущихся друг к другу. Петушья улица, по которой двигалась тройка, извивалась между ними, словно запертый в ущелье ручеек. Постройки же нависали над ней ржавыми карнизами, выступали неровными углами, щерились беззубыми ртами дверных проемов. Вот один дом врос в другой, заброшенный и наполовину разрушенный. Остатки его стен нахлестывались на коробку новостроя, как старые лохмотья, а еще сохранившаяся часть слепо пялилась пустыми провалами окон. Ночная темнота, напитанная испарениями дождевой влаги, укутывала Йозефов, словно тяжелый промокший плащ. Ни единой души не было на Петушьей улице.
И все же время в дороге прошло на удивление незаметно. Казалось, только затихли последние слова Шафранека, и воцарилась тягостная тишина, как, сделав очередной поворот, улица вывела их к небольшому кабачку. Мутные окна его закрывали красные занавески, сквозь которые доносились нестройные людские голоса и дребезжащая, неровная музыка. На большом куске выцветшего картона было грубо начертано: «САЛОН ЛОЙЗИЧЕК. Севодни большой Канцерт».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
