Они вошли внутрь. Помещение, словно густым туманом, затянутое табачным дымом, было заполнено народом. Вдоль стен стояли длинные лавки, занятые самым разным сбродом: грязными, оборванными проститутками, их сутенерами в фуражках с ломаными козырьками, сутулыми, сухопарыми приказчиками с красными от плохого бритья шеями… Газовые рожки испускали неясный, мигающий свет, едва способный пробиться сквозь дым. На высокой эстраде, огороженной перилами, толпилась публика классом повыше. Тут мелькали черные фраки, белые манжеты, мутно отблескивали аксельбанты на офицерском мундире. Приземистые, липкие столы были сдвинуты к дальней стене. Хозяин, рыхлый толстяк с блестящей от жира лысиной и обвисшими щеками, тут же подобрался к ним.
– Почтенные гости, милости прошу, – проскрипел он.
Рубашка его была расстегнута до живота, а на голой шее болтались узкий засаленный галстук и бечева с нанизанными на нее свиными зубами. Проведя их к одному из столов, он услужливо отодвинул стул для Ангелики. Усевшись, она с брезгливым отвращением старалась не касаться руками стола. Прямо в столешнице перед ней было сделано углубление, а рядом торчал гвоздь, на котором цепочкой крепилась потемневшая оловянная ложка. Шафранек, перед которым была точно такая же композиция, пояснил:
– Батальону даровано право один раз в сутки получать здесь бесплатно тарелку супа. Ежедневно в двенадцать часов кельнерша с большим жестяным насосом проходит по залу, наполняя углубления, заменяющие тарелки, – и тем же насосом может откачать суп, если претендент не докажет своей принадлежности к Батальону.
– Он здесь.
Голос заставляет Ангелику вздрогнуть. Нет, в нем нет ничего неприятного или пугающего. Напротив, он ровный и мягкий, даже с какой-то внутренней теплотой. Но сам факт оказывается для нее полной неожиданностью. То, что Атанасиус говорит, кажется удивительным. Даже невозможным. Шафранек подбирается, вытягивает шею, пробегая по залу взглядом из-под зеленых стекол.
– Где?
– Справа от эстрады. Танцует с рыжеволосой. Запустил руку ей под передник.
Оказывается, лицо Атанасиуса обладало некоторой эластичностью. Но все же в нем не было обычной мимики, которая возникает у людей при разговоре. Шевелились только губы, остальное же оставалось неподвижным.
Шафранек кивнул, затем достал из кармана монету и, коротко свистнув, бросил ее парню. Тот, босоногий, в рваных брюках и серой в пятнах соли и жира рубахе, с удивительной ловкостью поймал подачку, молнией выпростав руку из-под передника партнерши. Шафранек перехватил его взгляд, кивнул. Через некоторое время, когда в музыке наступает ритмическая пауза, босяк оказался за их столом.
– Шолом, глубокоуважаемый пан кукловод, – развязно произнес он, развалясь на стуле.
Хозяин с гневным выражением лица тут же вырос у него за спиной, но, встретив успокаивающий взгляд Шафранека, отступил.
– Как тебя зовут? – спросил Нафталий, сцепив руки в замок и упершись локтями в столешницу.
– Яромир, пан кукловод.
Шафранек неспешно достал свою коробочку с табаком и тщательно набил обе ноздри. Чихнув, он вернулся к собеседнику, нетерпеливо ерзающему на стуле:
– Сдается мне, Яромир, ты знаешь кое-что о девочке, Анежке Черновой, что пропала два дня тому.
Яромир прищурился, играя желваками на торчащих скулах.
– А если таки нет? – проговорил он, явно набивая себе цену.
Шафранека это лицедейство оставило равнодушным.
– Батальон велик, Яромир, и на тебе не заканчивается, – без всяких эмоций в голосе произнес он. Босяк поморщился.
– Пан кукловод делает мне больно своим безразличием к молодой судьбе моей.
– До твоей судьбы мне дела нет, – согласился Шафранек. – А до пропавшей Анежки – есть, и большое.
Кажется, прелюдия закончилась. Яромир подался вперед – так, чтобы максимально приблизить голову к голове Шафранека.
– Всего пару часов тому видел карету на Старосинагогальной улице. Кучер шибко спешил. Так спешил, что смекнул я в переулке спрятаться, чтобы на дороге он не хлестнул меня кнутом или не переехал колесами. Спрятавшись, увидел я, когда карета мимо пронеслась, что из окна выпало что-то белое. Ну, как уехали, я обратно на дорогу вернулся. Поднял. Платок оказался. С кружевом и вышитым вензелем «АЧ». Не о том ли хотел знать пан кукловод?
– Где платок? – спросил молчавший до того Атанасиус.
Яромир бросил на него недоверчивый взгляд, вопросительно глянув на Шафранека. Тот кивнул.
– Я не взял. Он был нечистый. В крови.
Шафранек достал и положил на стол еще монету, накрыв ее ладонью. Глаза босяка жадно разгорелись.
– Куда направлялась карета? – спросил Нафталий.
Яромир пожал плечами.
– Вниз от Староновой синагоги. Почем мне знать? Свернула куда-то, не доехав дома старого Шема Прокопа.
Взгляд его, блуждающий и горящий, то и дело скользил по недвижной ладони Шафранека. Тот, удовлетворившись ответом, ладонь убрал. Монета пролежала свободно менее секунды – быстрым движением Яромир подхватил ее, упрятав в кулаке. Нафталий кивком отпустил босяка, и тот тут же растворился в клубах дыма, точно привидение, смешавшись с танцующей толпой. Визгливые стоны рассохшейся скрипки и сиплое подвывание маленькой гармоники приводили толпу в некое хаотичное движение, которое из-за дыма и слабого освещения казалось совсем уж несуразным. Ангелика сидела неподвижно, бледная. В голове ее колоколом били слова Яромира: «Он был нечистый. В крови».
В крови. Кровь ее дочери была на платке, оброненном на мостовую. Не маленькое пятнышко – это не остановило бы босяка. Воображение рисовало ткань, целиком пропитанную рубиново-красным, липкую и скользкую в пальцах…
– Нам пора, – сказал Шафранек негромко. – До Старосинагогальной отсюда идти недолго, а нам стоит поторопиться.
Атанасиус молча поднялся со своего места. Ангелика, все еще в плену страха, автоматически последовала за ним. Шафранек замкнул шествие, перебросившись парой слов с толстяком-хозяином. На эстраде звучно хохотал офицер-драгун, прижимая к себе пьяную девицу лет пятнадцати, отчего-то мокрую, как мышь.
Улица снова обволокла их сырым холодом. После душной, угарной жары Лойзичка сделалось зябко.
Ангелика поравнялась с Шафранеком. Вопрос, который мучил ее, следовало бы задать Атанасиусу, но отчего-то она боялась обратиться к этому молчаливому юноше. Пугающее сходство его с куклой в застекленном шкафу, выдержанное до мельчайших деталей, его скупые, выверенные движения, какое-то постоянное внутреннее напряжение, буквально исходившее от него… Все это настораживало и пугало. Ангелика осторожно кашлянула, привлекая внимание Шафранека. Тот кивнул, ободряя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
