С отцом о своём интересе говорить было бессмысленно, зато в деде он нашёл подходящего собеседника и единомышленника. Старый Рейнгард Лютенс родился ещё до Первой мировой, когда жизнь была совсем другая. Немцы жили как немцы, по своим обычаям, компактно, целыми городками в самом немецком штате САСШ – Висконсине. Дед был настоящим немецким патриотом, любил кайзера Вильгельма, но до конца жизни не мог простить сначала ему, а потом и Гитлеру, что они начали две войны подряд против России, и обе с треском, позором, слезами и невозможным количеством жертв проиграли. Вместе с другими американскими немцами он считал, что всё должно было быть строго наоборот, как завещал великий Бисмарк. Тогда, глядишь, именно они, немцы, были бы сейчас в США главной нацией, определяющей здесь всё, а не англосаксы, итальянцы, евреи и латиносы.
Юный Лерой заинтересовался этой дедовской «альтернативной историей» и решил разобраться в вопросе поподробнее, тем более что «холодная война» давно превратилась в довольно бессмысленный ритуал вроде посещения лютеранской церкви по воскресеньям. Русский язык он начал изучать самостоятельно, и пошёл тот довольно легко. Через год Лютенс почти свободно читал газеты и журналы, бесплатно раздававшиеся, вот парадокс, в культурном центре еврейских эмигрантов, там же начал понемногу учиться говорить, поначалу не замечая, что здешний «русский» – довольно странный и ближе к языку одесской Молдаванки, а не Царскосельского лицея. Впоследствии с коррекцией этой лексики и стилистики ему пришлось немало помучиться.
Потом началась «перестройка», и Лерой понял, что угадал. Всё русское стало очень модным, причём не только на бытовом, но и на государственном уровне. Тут и отец-генерал его поддержал. Он устроил сына в специальное отделение военных переводчиков при кафедре славистики университета, а уже там его взяли на заметку специалисты из Лэнгли. И карьера пошла.
Лютенс ни разу не пожалел о своём выборе, хотя дедовское «раздвоение личности» передалось ему в полном объёме. Никто об этом не догадывался, но достигший уже солидных чинов (опять же по-русски выражаясь) в ЦРУ, Лерой (вообще-то его при рождении нарекли Людвигом) Америку воспринимал только как страну проживания, а душой он был настоящим немцем, кайзеровского, так сказать, замеса, без всяких новомодно-демократических перекосов. Послевоенная ФРГ его раздражала, и своим пошлым «атлантизмом», и политкорректностью, и тем, что вместо старой доброй марки перешла на никчёмные «еврики»… И много чем ещё. Одновременно интеллектуально он предпочитал Америке Россию, даже со всеми её недостатками, которые легко могли быть устранены в случае грамотно организованной интеграции с будущим «Четвёртым рейхом».
Но и «американизм», бытовой и подсознательный, тоже никуда не делся, в полном соответствии с тезисом Маркса (или Энгельса, Лерой всегда путал, кто из этой парочки что сказал или написал): «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя».
Такого вот сотрудника имело ЦРУ и ему поручило координацию очередного антироссийского заговора. И он его успешно «координировал», вплоть до вчерашнего дня. Теперь пришла пора посмотреть на происходящее несколько по-иному.
Глава пятая
– Ну что, подруга, вроде и нам с тобой доверили серьёзное задание «от и до»: самим придумать, самим найти, самим исполнить, – сказала Герта Людмиле, когда они сидели в уютной кафешке под липами Екатерининского парка и, словно девочки, лакомились удивительно вкусным здешним мороженым, шоколадным со смородиновым сиропом.
– Да и слава Богу, – кивнула Вяземская. – А то надоело уже. Он меня только что в туалет на руках не носил. «Ах, бедненькая, ах, раненная смертельно, ах, ты, смотри, не вставай раньше времени». Даже противно.
– Дура, – рассудительно ответила Герта. – Где ты ещё такого мужика найдёшь? Полковник, а по сути – чуть ли не диктатор здешний. С Президентом только что не на «ты» разговаривает, а мой, хоть и трижды министр, его побаивается. Раз горшки из-под тебя выносить был готов, значит – по-настоящему любит.
– Да, наверное, – кивнула Людмила, на самом деле на сто процентов уверенная, что так и есть. Но надо же повыпендриваться перед подругой. Как без этого?
– А мой – до сих пор не знаю, – пожаловалась Герта. – И что любит, говорит, и жену уже пристроил…
— То есть как? – не поняла Людмила.
– Нашёл её любовника, поговорил по душам и велел, чтобы завтра же женился и забирал к себе. Денег на обзаведение подкинул…
Судя по выражению лица Герты, видно было, что этот ход ей нравится.
– Нет, ну а ты? – Видно было, что Вяземскую, всерьёз считающую себя уже замужней и крайне положительной женщиной, это волновало.
– Ну что я? Хороший человек. Сорок ему, естественно, не мальчик, не девственник. Жена ему стерва попалась – с кем не бывает. Но главное условие он исполнил – я сказала, пока не разведёшься – не подходи. И не подпускала…
Посидели ещё, начали думать, как к новому заданию подходить. Людмила вспомнила, какими глазами на неё смотрел Волович. И кое-что ещё из его биографии.
– А давай-ка, позвони ему сейчас, – предложила Герта, двусмысленно усмехаясь. – Прибежит же, б… буду, прибежит, прямо сейчас. И сразу его мы в раскрутку возьмём.
Вяземская достала из сумочки розовый телефончик (уже знала, какими гаджетами в этом мире девушке её стиля пользоваться подобает), набрала номер. Поворковала, используя самые эротические из своих обертонов.
– Точно угадала. Уже едет…
Валькирии для встречи были одеты самым подходящим образом. В Москве стояла тридцатиградусная жара, и они благословляли судьбу, что сейчас были в РФ, а не в Империи. Там нравы куда строже, а здесь обе были одеты в юбочки, длиной на ладонь всего ниже того места, где бедро теряет своё благородное наименование. И в топики без бюстгальтеров, оставляющие открытыми животы и мало что скрывающие выше. При их росте, фигурах и дизайну ног ходить по улицам в таком виде было не то чтобы затруднительно, но занимало больше времени, чем обычно. Валькирии невольно тормозили – хотелось услышать и осознать всё, что встречные мужчины, юноши и мальчики, достигающие подходящего возраста, говорили, зацепившись взглядами за эти «чуда природы».
Слух у девушек был достаточен, чтобы в пределах двадцати метров выделять всё, их интересующее.
Волович, очевидно, был настроен на что-нибудь безусловно романтичное, поскольку Вяземская вызывала у него каскадные выбросы самых важных гормонов, и он совершенно искренне считал, что как мужчина гораздо привлекательнее Вадима Ляхова. Достаточно распространённый синдром, между прочим.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
