В 1934 году изменения в уголовном кодексе вводят преступление «измена родине», которое получает такое определение в параграфах 1а и 1г статьи 58:
«…действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу».
Для этого преступления уточняется обязательство доносить: параграф 1в предусматривает обязательство доносить для членов семьи преступника в случае побега военнослужащего за границу. Совершеннолетние члены семьи, если они были в курсе планов беглеца, наказываются конфискацией имущества и лишением свободы на срок от пяти до десяти лет{392}. Параграф предусматривает наказание в десять лет лишения свободы для военнослужащего за недонесение о подобном преступлении. Если не донесший не принадлежит ни к одной из двух предыдущих категорий, он подлежит наказанию, определенному в статье 58–12.
Советский уголовный кодекс, следовательно, предусматривает наказание за недоносительство и возрождает традицию 1649 года, поскольку о преступлении следует доносить даже тогда, когда оно находится на стадии замысла. Главное, чтобы у доносчика была достоверная информация. Следует, однако, уточнить: эта обязанность доносить ни в коей мере не является специфической для советского уголовного кодекса. Французское уголовное право также дает определение{393} недоносительству как преступлению, когда речь идет о преступлениях против важнейших интересов нации. Такая трактовка, близкая к советской, появляется в уголовном кодексе 1810 года. Она повторяется в новом уголовном кодексе и предусматривает максимальное наказание в пять лет тюрьмы и 500 000 франков штрафа[115].
Таким образом, советский уголовный кодекс обозначает юридические рамки недоносительства как преступления. Это преступление вписывается одновременно в традицию российской истории и, как мы видели, в международную юридическую практику. Оно касается наиболее опасных преступлений, ставящих под угрозу государственную безопасность и, следовательно, относительно незначительных по количеству. Но советская специфика иная. Остервенение, с которым работает репрессивная машина во второй половине тридцатых годов, делает эти преступления повседневной практикой советской системы правосудия. Статьи 58 (параграфы 10 и 11) и 59 были основными статьями, по которым обвиняли и осуждали в 1937 и 1938 годах: процент обвинений в контрреволюционной деятельности достигает рекордного уровня со времен коллективизации и доходит до 90% в 1938 году.
В этих условиях обвинение в недоносительстве могло бы быть использовано очень широко. Тем не менее трудно установить, как велика численность тех, кто был осудить осужден по статье 58 (параграф 12) и статье 59 (параграф 13)[116]. Но что с уверенностью можно сказать, так это то, что «недостаток бдительности» становится одной из основных причин исключения из партии и комсомола во второй половине тридцатых годов. В качестве примера: приблизительно пятая часть дел, рассмотренных комиссией по приему и исключению из комсомола с января по март 1937 года, содержат обвинения в недоносительстве{394}. Не следует придавать уголовному кодексу большее значение, чем ему придавала советская власть, но тем не менее можно отметить, что преступление «недоносительство» получило свое определение с уголовной точки зрения.
В Уголовно-процессуальном кодексе есть также статья, которая касается и доносительства{395}. Основания для открытия уголовного расследования определены следующим образом (статья 91):
1. Заявление граждан и различных объединений и организаций;
2. Сообщение правительственных учреждений и должностных лиц;
3. Явка с повинной;
4. Предложение прокурора;
5. Непосредственное усмотрение органов дознания, следователя или суда.
В статье 92 дается определение заявления гражданина, следовательно, в том числе и доноса. Эти заявления могут иметь как письменную, так и устную форму. В последнем случае они вносятся в протокол судьями, следователями, следственными органами и прокурором. Протокол должен быть подписан заявителем. При приеме заявления следует напомнить заявителю о возможной ответственности в случае ложного доноса. Статья 93 указывает, что письменные заявления должны быть подписаны лицом, от которого они исходят. Анонимные заявления могут служить основанием для начала уголовного расследования только после их предварительной секретной проверки следственными органами. Судьи, следователи, прокуроры и следственные органы обязаны принимать все заявления по поводу совершенных кем бы то ни было преступлений или о готовящихся преступлениях — даже если дело находится за пределами их полномочий. В последнем случае дело должно быть передано в компетентную инстанцию.
Таким образом, уголовный и уголовно-процессуальный кодекс оставляют относительно ограниченное место доносу. Он не находится в центре юридической системы. Однако эти тексты разрешают распространение подобной практики и определяют порядок ее применения. В начале тридцатых годов доносчики действуют не из страха перед уголовным преследованием за недоносительство. Тем не менее эти юридические возможности используются в годы «Большого Террора», когда многие советские люди были арестованы за то, что не донесли. Это явление, каким бы ужасным оно ни было, остается достаточно ограниченным во времени. Обязательность доноса сама по себе не может объяснить его размах.
Роль права в распространении доносительства в большей степени заключается, по-видимому, в защите информаторов. Страх мести держится стойко и часто бывает обоснован, даже при том, что анонимность доносчиков в принципе гарантируется: нередко бывает, что авторов разоблачений увольняют с работы, или рабкоров убивают в порядке мести[117]. Поэтому государство обязуется их защищать, если в результате своего поступка они становятся объектом преследований. В одной из брошюр, предназначенных для того, чтобы увеличить число направляемых в газеты сообщений, о подобной защите информатора говорится трижды на протяжении двадцати трех страниц!
«Знай, что редакция сохраняет в тайне и никому, кроме как судебным органам не сообщит твою фамилию. Если тебя будут преследовать за твои заметки, тебе обеспечено защита всех партийных и советских органов и печати. Советские законы жестоко карают тех, кто преследует пишущих в газеты»{396}.
Далее в тексте напоминают о решении Верховного суда РСФСР (от 31 января 1925 года), которое приравнивает раскрытие имен доносчиков к нарушению тайны следствия. Обещание защитить вновь и вновь, как лейтмотив, возникает во всех текстах и отвечает реальной потребности. Среди «сигналов» не так уж много анонимных писем, но многие авторы настойчиво требуют, чтобы их имена не раскрывались.
«Затем прошу все следственные органы не сказать моего адреса и фамилии никому даже и тем лицам, которых я поименовываю здесь, как в качестве свидетелей <…> и все же надеюсь на то, что я не буду известным в подаче этого заявления и мои слабные нервы в этом не будут надорваны»{397}.
На деле анонимность доносчика часто сохраняется, однако исключения из этого правила достаточно часты. Вероятно, защита информатора оказывается недостаточным средством, чтобы убедить граждан перейти черту. Поэтому государство использует другие стимулы и принимает также некоторое количество конкретных мер.
Практические мероприятия
Периодически власть пытается облегчить доступ к различным инстанциям сбора сигналов и прежде всего к бюро жалоб. Одновременно с созданием Центрального бюро жалоб в 1928 году организуется постоянно действующая служба по приему заявлений, деятельность которой освещается в «Правде» в серии очень живых статей и репортажей, объединенных общей шапкой «Зайдите в ЦКК-РКИ»{398}. Затем в уставе 1933 года и воспроизводящем его постановлении, вышедшем после реформы 1934 года, уточнялось:
«Время приема жалоб устанавливается с таким расчетом, чтобы предоставить возможность рабочим, колхозникам и служащим обращаться в Бюро Жалоб и по окончании своей работы и в дни отдыха. О времени и месте приема посетителей Бюро Жалоб широко осведомляет население. Вход в Б/Ж должен быть свободный, без предъявления каких либо пропусков»{399}.
Комиссия партийного контроля города Горький также публикует в «Горьковской коммуне» свой адрес (включая номер комнаты), номера телефонов и фамилии основных руководителей{400}. Попытки заставить соблюдать этот порядок возобновляются постоянно, что доказывает, как трудно было его установить на длительное время{401}. В 1932 году горьковская КПК требует:
