— Я от хорунжего пана Яна Храповицкого с устным донесением вам, пан воевода, — быстро проговорил парень, как-то загнанно осматривая офицеров, сидящих плотно вдоль двух сдвинутых столов.
— А где же он сам? — удивился Обухович, вставая.
— Пан хорунжий велел передать, что срочно отбыл в Варшаву как депутат сейма. Поветовое знамя он оставил дома, просил передать вам, пан воевода, на хранение. Это все. Дозвольте идти?
— Что? — все возмущенно повернулись к посыльному. — Какой еще сейм? Какая Варшава?
Но молодой гонец ничего более того, что ему велел передать Храповицкий, не знал. Обухович отпустил посыльного.
— Ничего не понимаю, но понимаю лишь то, что смоленского хорунжего у нас пока нет! — развел руками Обухович. — Теперь надо спросить, а кто же временно или постоянно заменит Храповицкого?
— Черт знает что! — прогремел Униховский, ударяя своим могучим кулаком по столу. — Да Ян просто сбежал, струсил! Какой еще сейм, если враг у ворот?!
— Верно, пан Униховский, струсил наш хорунжий, — кивнул Обухович, задумчиво поглаживая длинные усы. — Ну, и кто теперь примет поветовое знамя? Кто согласится быть нашим хорунжим?
Все смолкли. Должность, конечно, почетная, но и ответственная, а у каждого из сидящих за столом офицеров обязанностей и забот хватало с лихвой. От Яна Храповицкого на собрании присутствовали выставленные им пан Адам Иесман и при нем шляхты шесть человек: Станислав Краевский, Александр Хотим, Ян Шиманский, Симон Пржевлоцкий, Ян Янович, Андрей Вырвич. Все они недоуменно смотрели на воеводу, давая понять, что ни сном ни духом не знали о бегстве своего командира.
— Я! — Кмитич встал, поправляя ремень. — Я согласен заменить Храповицкого!
— Пан канонир? — Обухович не мог скрыть удивления. — Не многовато ли обязанностей?
— В самый раз! — не моргнув глазом отвечал Кмитич. — Моя артиллерия не пострадает. Я там работу уже давно наладил. Чуть что, и без меня управятся.
— Все согласны, чтобы пан канонир стал нашим новым хорунжим? — спросил Обухович у всех.
— Нехай! — отвечали офицеры. — Добрый пан! Мы согласны!
— Человек он, однако, новый, мы его плохо знаем, — подал голос судья Голимонт.
— Пан судья! — Обухович повернулся к облаченному во все черное, с белым воротником Голимонту. — Ну как же? Кмитичи есть смоленский род! Воеводами Смоленска был и дед пана Самуэля, и прадед его. Оба Филоны. Неужто не знаете?
Черная шляпа с длинной тульею судьи склонилась, пряча его лицо.
— Добре, — только и буркнул Голимонт, — я не протестую.
— Ну и добра! — впервые улыбнулся Обухович. — Таким образом, у нас новый хорунжий! Поздравляю с назначением, пан канонир! Сегодня же выпишу бумагу о вашем назначении. Но это, спадары мои любые, давайте пока оставим в тайне. Тут нужно еще с Храповицким разобраться и понять мотив его такого странного поведения. Про бегство Храповицкого пока велю никому из вас не распространяться среди ратников и обывателей города. Всем ясно?
— Ясно! Чего тут не понять! — кивали головами кватермейстеры.
Обухович подошел к Кмитичу, пожал ему руку и вновь обвел всех уже вопрошающим взглядом:
— Ну, панове, каково? Не пропала у вас охота поджарить царишке задницу после всего, что сегодня услышали?
— Мы все костьми ляжем, пан воевода, но город защитим от врага! — зашумели офицеры.
— Москалей еще не такими малыми силами бивали! — крикнул кто-то. — Вспомните, паны, Оршу или битву на Улле! Ведь тогда девять тысяч московитов Шуйского вместе с ним самим перебили и в реке утопили, а сами лишь двадцать человек потеряли!
— Они тут себе хребет сломают, пан воевода!
— Веди нас, пан Филипе, в бой, не хвалюйся!
— Главное — это организация, а не количество людей, — перекрикивал всех Боноллиус, — а у нас она на высоте! Засукавливайте рукава, спадары, и за работу, укреплять валы!..
Впрочем, не один Храповицкий не пожелал защищать Смоленск от супостата. Представитель подкоморичей Браславских пан Спадовский по вообще не выясненной причине также куда-то выехал из крепости, и за него в строй встал Ян Чижевич, войт Досуговский.
Несмотря на грустные известия, офицеры покидали дом воеводы в приподнятом, боевом настрое. Нерадостная статистика по количеству защитников никого, похоже, не обескуражила, лишь добавила решимости стоять насмерть.
Обухович организовал всех обывателей города спешно заниматься делом, особенно по части ремонта валов и бастионов, Большого и Малого. Здесь работали сменами день и ночь беспрерывно, начальники вместе со своими подчиненными. Вильгельм Корф, староста Орлинский, оберстер Королевский — все трудились над укреплением Большого вала, как простолюдины. Корф лично плел своими пухлыми пальцами корзины для туров, обкладывая с офицерами своего полка валы дерном. Его высокая округлая фигура в черной заломленной шляпе живо шныряла вдоль рва, являя пример кипучей активности. Якуб Боноллиус, которого Обухович за глаза прозвал Ангелом-спасителем, сбросив шляпу и камзол, в одной кружевной белой рубахе, насыпал с людьми Малый вал, поправлял разрушения во всех местах и распределял людей по башням и кватерам, яростно попыхивая своей глиняной трубкой в янтарном мундштуке.
Глядя, как паны активно трудятся вместе с простыми горожанами, Кмитич улыбнулся, вспомнив строки литвинского поэта Андрея Рымши:
Не пазнацъ было, хто там гетман, хто паняты:У гразі ўсе таўкліся, быщам парасяты.
Обухович, назначая квартемистров и стражников, приказал Кмитичу исправить заброшенные орудия, поставить их на лафеты и встащить на стены и валы. Двое ворот, Королевские и Молоховские, были подготовлены для вылазок. Перед Королевскими воротами поставили большой сруб, набитый землей и каменьями и окруженный палисадом, чтобы защитить ворота от неприятельских выстрелов с Покровской горы. Перед Молоховскими воротами был насыпан бруствер, чтобы заслонить ворота и защитить от ядер и пуль пехоту, которая оставалась там в засаде. Прочие ворота были ограждены с боков земляными валами и палисадом со стороны поля, чтобы неприятель не мог подступить к ним с петардами. Для обороны стены от неприятельских подкопов Боноллиус распорядился провести за стеной контрров.
Приближающееся горячее дыхание войны ощущалось всеми. Атмосфера наполнялась тугим напряжением, словно перед грозой. Чем ближе подходил июль, тем, казалось, ближе подходят и московские войска, хотя многие в это по-прежнему не верили. Некоторые крестьяне, укрывшиеся было в городе, вновь вернулись в деревни и даже посеяли яровые. В то же время в Смоленск уже шли с востока беженцы, рассказывая разное: одни говорили, что московитяне лояльны, «белорусцев православной христианской веры, которые биться не учнут» им приказано в полон не брать и не разорять их жилье, но другие жаловались, что захватчики грабят и жгут всех без разбора, что православных, что латинян, что жидов.
