— Иного ничего не придумаешь! — соглашался воевода…
Решено было до конца восстановить вал, бывший внутри города возле стены. Над этим живо трудилось много народу, включая женщин, которых Боноллиус, однако, просил воеводу увести с места боя. Однако женщин было много, и они работали не хуже мужчин. С великими усилиями вал был устроен на всем протяжении от Малого вала, или же иначе Шеина пролома, и до самого Будовничего Авраамиевского монастыря. На этом валу были поставлены в ямах избицы, наполненные землей, щебнем, камнями и окруженные палисадом вровень со стенами, чтобы, в случае занятия неприятелем стены, осажденные могли отбить приступ, поражая врагов из избиц. Горожане были брошены на эти тяжкие работы, а иные из них становились на стены к бойницам с мушкетами. Шляхтичи, впрочем, работали бок о бок с простыми обывателями. Некоторые паны пожертвовали свои дома на бревна для избиц.
На второй день обстрел продолжился. Атак на стены пока не было. Кмитич, чтобы как-то отпугнуть не в меру осмелевших артиллеристов врага, уговорил Обуховича сделать вылазку, мотивировав свое страстное желание более чем странно: «Купалье сегодня ночью». Молоховские ворота быстро открыли, и хоругвь гусар в панцирях, в блестящих шлемах выскочила на конях под бело-красно-белым знаменем BKЛ, сверкая саблями и с пиками наперевес. За ними выскочил отряд конных мушкетеров и драгун, прикрывая конницу частыми залпами. Кмитич в гусарских латах и в шлеме-шишаке с козырьком и широкими нащечниками летел впереди с молодецким криком, припадая и чуть свешиваясь с боку коня. Его гусарская сабля со свистом разрубила воздух, и уже первый попавшийся на пути московитский ратник рухнул, срубленный, как сноп. Кмитич налетел на второго, повалил его конем, рубанул третьего, четвертого, пятого… Сотня гусар втоптала в землю всю батарею, одних порубала, другие еле спаслись бегством. Кмитич приказал взять нескольких пленных, потом велел поджечь пушки с боеприпасами, и гусары быстро ретировались, ибо уже спешило московитское подкрепление в виде многочисленной тяжелой дворянской конницы и пехоты с казаками. Но как только московиты подскочили к собственной разбитой батарее, рванули их же боеприпасы. Те всадники, что находились рядом, повалились на землю прямо с конями, сраженные осколками ядер, щебня и гвоздей. Со стены их сопроводили громким смехом смоляне.
— Сыходзьце туды, адкуль прыйшлі! Далей яшчэ горш вам будзе! — кричали со стены обрадованные успехом защитники.
Вылазка оказалась очень вовремя. От пленников узнали — пусть из них всего лишь двое говорили по-русски, — что Московский государь Алексей Михайлович, велев окружить город обозами со всех сторон, сам остановился на Девичьей горе, откуда пушки начали вести огонь по стенам. Пленные также рассказали, что англичанин Лесли, ранее осаждавший Смоленск с иностранными полками, расположился станами на поле и стал рыть шанцы перед разбитыми в прошлую войну кватерами. Неприятель уже подвел мины близко к стенам. Один из пленных, пожилой московский стрелец, который хоть что-то толком знал о смысле всей войны, утвердил Кмитича в самых его тревожных подозрениях: царь не ограничивается завоеванием одного Смоленска и прилегающих территорий, но желает подчинить себе все княжество. Рассказали «языки» также, что уже города Невель и Белая «добили челом» московскому царю. Захвачены Рославль и Дорогобуж, а также ряд других городов и уездов. Предводители шляхты этих поветов, со слов «языков», были допущены «к руке» государя и пожалованы званиями полковников и ротмистров «его царского величества».
Кмитич понял, что этой ночью он не поводит хоровода вокруг костра, не сожжет чучело ведьмы и не поищет заветную папарать-кветку, ибо в лагере московитов никто слыхом не слыхивал про ночь Яна Купалы, и, само собой, отмечать эту ночь никто не собирался. Более того, ночка предстояла неспокойная. Хотя кое-кому удалось-таки осуществить гадание. Так, пушкари и пехота, охранявшие подступы к северной круто спускающейся к Днепру стене, к своему изумлению и ужасу, увидели, как к реке от стены идет молодая светловолосая девушка. В руках она несла большой венок из цветов.
— Эй! А ну, назад! Тебе что, жить надоело? — сдавленно кричал девушке молодой пушкарь, но та спокойно подошла к воде, и канонирам, пусть и плохо, но был виден ее белеющий силуэт, присевший у берега. Девушка опустила в воду не то дохлую курицу, не то утку и преспокойно вернулась обратно в город, словно и не было никакой войны. Канониры и пехотинцы смотрели на нее со стены как зачарованные. Было неясно, откуда и как она прошла.
— Глядите, да она жертву на Купалье принесла! Тут война, а девки птушак дохлых к воде несут! Во дают! — не то восхищался, не то удивлялся кто-то.
— Сквозь стену, что ли, прошла? — спрашивали друг друга канониры.
— Там, наверное, ще-то лаз есть, — предполагали пехотинцы.
— Хорошо, что в этом месте московитяне не успели переправиться и выкопать окопы, а то пропала бы девка, — качали головами ратники, удивляясь смелости неизвестной девушки.
В тот же вечер накануне Купалья, собрав большой отряд, Обухович велел копать возле стен ров до самого фундамента, а наутро Боноллиус разделил на сажени все пространство от Малого вала до Великого и распределил наблюдение за ними между горожанами, специально назначенными. Ров в полторы сажени ширины был выкопан до фундамента. Здесь трудились все, и стар и млад, и даже некоторые женщины, кто, однако, сам вызвался помогать мужчинам. Ямы были подкопаны под самый фундамент, и там Боноллиус поставил особо шустрых малых, чтобы подслушивать, не ведет ли где неприятель свой подкоп. Но и таким способом не удалось напасть на неприятельские мины, которые, по рассказам пленников, проведены были в разных местах. Затем воевода приказал прорыть в семи местах под стенами подкопы к неприятельским шанцам. Однако, как назло, пошел сильный дождь. Он шел и следующий день. Из-за воды подкопы каждый раз обрушивались. К этой напасти прибавились еще и подземные ключи, заливавшие галерею. Боноллиус в кожаной шляпе, плаще и в высоких ботфортах, весь блестящий от дождевой воды, с несколькими офицерами постоянно исправлял и осушал эти галереи, не только распоряжался, но и лично работал то киркой, то лопатой, укрепляя деревянные подпорки.
Наконец подкопы удалось вывести кое-как в стены, обвести ими некоторые башни и кватеры, однако неприятельских мин так-таки и не нашли. Появилось подозрение, что неприятель ведет подкоп в ров, что посреди замка, поэтому Обухович велел наложить по его краям бревен и приказал страже денно и нощно наблюдать за рвом и, как только московцы покажутся из подкопа, завалить его сверху бревнами. Словом, воевода старался всеми силами предупредить замыслы неприятеля, трудясь лично до седьмого пота, собирая людей, распределяя работы, обходя ночью стены, за всем наблюдая, стараясь исправить все недочеты крепости.
