Читаем без скачивания Последняя ночь любви. Первая ночь войны - Камил Петреску

Затем он счел нужным попросить прощения:

— Вы, барин, дали мне на чай золотой. Я им сказал, что мне уплачено, но она меня не отпустила, пока я не взял денег. Я это говорю, чтоб вы не подумали, будто я беру деньги, а те думают, что мне не плачено. Ведь вы меня знаете.

— Ты заглянул в окно? Она лежала на кровати?

— Да, барин, это точно могу сказать: кровать большая, дубовая, двуспальная а на стене два портрета: офицер и барыня.

— А много цветов было в комнате?

— Цветов? Цветов, говорите? Нет, не было их, — повторил он, немного подумав.

Я решил, что он лжет, угадав мое затаенное желание и пойдя ему навстречу.

— Как же, брат, не было цветов?

— Да я хоть бы один увидел... может, они потом будут...

— Ох и хитрая женщина, дорогой мой.

Я до самого вечера раздумывал, не отправиться ли туда самому и не кончить ли дело миром. Но потом сказал себе, что такой поступок с моей стороны ничем не оправдан и нет никаких признаков, позволяющих считать, что она пойдет на примирение. И когда я снова вспомнил ту февральскую ночь, у меня ожесточилось сердце и я решил, что все кончено раз и навсегда.

Через несколько дней я послал свою незамужнюю сестру, которая очень дружила с моей женой, пойти и посмотреть, что там делается. Сестра рассказала, что та больна не опасно, но произвела на нее самое жалкое впечатление. Она настойчиво повторяла, что ни в чем не нуждается, надеется скоро выздороветь, говорила обо мне дружеским и равнодушным тоном, поинтересовалась, с кем у меня связь. Потом она сказала, что ждем развода, чтобы снова выйти замуж. Сестра встретила там Анишоару, с которой моя жена, следовательно, помирилась.

Она выздоровела и примерно через неделю я встретил ее около десяти часов вечера на Каля Викторией возле кафе «Кашли». Я провожал мою актрису в театр, а жена моя была с Анишоарой и ее мужем. Я поздоровался, она ответила мне с улыбкой, но когда я, пройдя десять шагов, обернулся, то увидел, что она застыла на месте, у витрины, провожая меня тем же взглядом раненой косули.

Я стал колебаться, испытывать сомнения, сожаления... Она так страдает... быть может... в конце концов... ведь так трудно определить вину в любви...

Однажды вечером, обойдя в поисках жены два-три ресторана и отказавшись от надежды встретить ее, я остался в компании нескольких приятелей в каком-то кабачке с садом (забор из крашеной в зеленое дранки, два-три олеандра, грэтар[16] и оркестр народных инструментов). Разумеется, разговор пошел о женщинах. Называли имена весьма уважаемых дам, которые посещают дома свиданий (я задрожал), рассказали о злободневных пикантных происшествиях и передавали мельчайшие подробности «манеры отдаваться» кое-кого из известных нам всем женщин. Особенно поразила всех самая свежая новость.

Несколько дней назад одному очень видному чиновнику министерства — рассказывавший назвал его настоящую фамилию — позвонила около шести часов вечера его жена, которая устроила ему настоящую любовную сцену. Он, видите ли, пренебрегает ею, она сидит одна в доме и скучает без него, «и пусть он пошлет к черту свое министерство». Наш генеральный директор размяк от удовольствия и побранил ее с самодовольной нежностью и чванством. На самом же деле женщина звонила из спальни любовника, совершенно обнаженная, и все время, пока она разговаривала по телефону, позволяла любовнику себя ласкать. Когда же мужу показалось, что разговор прервали, то произошло это в результате естественной развязки свидания в современном варианте знаменитой новеллы Боккаччо.

Когда я слушал эту историю, у меня перехватило дыхание, я теребил галстук и судорожно переставлял стакан и вилку с места на место. Под конец я просто задыхался и был бледен, как пациент на операционном столе. Через пять минут я дал крупные чаевые официанту, чтобы он сбегал в соседнюю гостиницу и посмотрел по телефонной книге, есть ли у Г. дома телефон. Моя жена раза два звонила мне по телефону из дома каких-то приятелей. Меня всегда сводили с ума эти истории о женщинах, когда называли подлинные имена, а не просто рассказывали анекдоты. Говорят, что студенты-медики, впервые прочитав в учебниках описания определенных болезней, проникаются убеждением, что они сами подхватили именно это заболевание. Да и многие из нас, послушав, как кто-нибудь описывает симптомы своего недуга, сами начинают испытывать подобные же боли; пугаются и многие из тех, кто посещает музеи при больницах. Когда рассказывали о случаях, приключившихся с обманутыми мужьями, мне казалось, что то же самое произошло и со мной. Я не успокоился даже после того, как официант сказал мне, что у Г. нет телефона, и всю последующую неделю я не мог без ужаса и отвращения помыслить о моей жене и вообще о всех женщинах.

Лишь потом это постепенно сгладилось в памяти.

В день святого Константина и Елены она была на скачках, снова с Анишоарой и ее мужем.

Впервые после нескольких месяцев мы с ней довольно долго проговорили среди толпы женщин, одетых по-летнему, оживленных и ярких, словно цветные афиши, расклеенные па белой ограде, прогуливаясь от судейской вышки вдоль высоких изящных трибун до поросшей молодой травой лужайки. Наша беседа была похожа на ажурную вышивку: дружеское поддразнивание и пересуды по адресу публики на скачках.

В какой-то момент мы перешли на более серьезный тон.

— Ты как-будто проиграл в первом заезде?

— Да... видно, потому, что ты меня любишь.

— У меня тоже искушение поставить ставку.

— Хочешь узнать наверняка, любят ли тебя? — В этот момент душа моя была словно большая птица, раскачивающаяся на слишком тонкой ветке; ибо я думал и о себе, и о ее любовнике и не знал сцепления ее мыслей.

— Да нет, лучше уж не играть. Неуверенность лучше истины, — и она улыбнулась чему-то своему.

Я подумал: как это на нее похоже, как вся она выразилась в этой мысли.

Какое отсутствие чувствительности, какое грубое приспособленчество нужно, чтобы принять ложь! И зачем?

Какое наслаждение может существовать вне той абсолютной любви, которая придает ценность всему остальному? Это ее удовлетворение суррогатом, который может удовольствовать лишь заурядные желания, вызвало во мне чувство превосходства. И все же...

— А как же ты миришься с уверенностью в самой себе? — спросил я, снова охваченный сомнением.

Она взглянула на меня с улыбкой и отгородилась рукой, словно партнер заглянул ей в карты.

— Ничего неизвестно... мы никогда ничего не знаем... Подошла моя приятельница-покровительница, жизнерадостная, красивая и молодая, несмотря на свою седину.

— Хочу признаться вам в слабости...

— Наконец-то...

— Да нет, это совсем не то, что вы думаете... Нечто гораздо более серьезное. Мне нравится приобретать деньги. Пусть даже выигрывать на скачках... Но не люблю крутиться там, в тесноте у тотализатора. Толкотня для молодой женщины — еще куда ни шло, но бабка вроде меня — это уже нечто опереточное. Будьте так добры, возьмите мне несколько билетов, — и она тут же протянула мне деньги, чтобы я не вызвался заплатить за нее из своего кармана. — За вашей дамой я присмотрю, не беспокойтесь.

— Я и не беспокоюсь, потому что при всех случаях вы присмотрите за ней лучше, чем я сам это делал.

По пути мне пришла охота подшутить. Я взял для моей седовласой дамы билеты не на тех лошадей, которых она мне указала; я решил, что если те лошади выиграют, то я заплачу ей сам, впрочем, это будет немного, поскольку она хотела ставить на фаворитов.

На аллее вдоль паддока сидели на скамейках нарядные дамы в пестрых платьях, словно бабочки, и разглядывали других дам, гулявших с кавалерами, как на променаде в городском парке. Прислонившись к ограде паддока, знакомая актриса, очень неглупая, очаровательно беспутная и хороший друг-товарищ, пыталась разузнать что-нибудь о лошадях, которых проваживали в этом загоне с английским названием, прежде чем их оседлать.

— Посмотри, — сказала она мне с улыбкой (я часто говорил ей в шутку, что она — настоящая реклама зубной пасты, ибо, смеясь, она показывала два ряда безупречных маленьких зубов). Сколько благородства в этих лошадках! Какая глубоко скрытая элегантность!

Замечание ее было метким: неопытному глазу скаковые лошадки кажутся худыми клячами. У них слишком выдаются ребра и хребет, на шаге они обычно опускают голову и, когда их не подбадривают, кажутся самыми заурядными экземплярами своей породы.

— Посмотри вон на ту рыжую, которая тихонько трусит и нюхает землю, — и она указала на худую лошадь с такими крепкими и рельефными мускулами, что они тоже казались костями. — Эта еще никогда не проигрывала. В ней больше породы, чем в ее владельце (бывшем суконщике, нажившемся на маклерстве), к тому же он нещадно ее эксплуатирует. Да... никогда не проигрывала. Но кто бы сумел сделать верный выбор между ней и теми красивыми конягами, которые капризничают и взбрыкивают в упряжке?