Безошибочно можно было определить его рыжие волосы.
Она отвела взгляд, дрожа всем телом.
“Твоя преданность была неуместна, - сухо заметил Джерард. - “Ты не бросилА бы своего брата, но, похоже, у него не было таких угрызений совести.”
Она посмотрела еще раз. Она ничего не могла с собой поделать. Моряк отошел в сторону. Тео повернулся к Форт-Уильяму и Констанс - его лицо было близко сквозь стекло, на нем застыло отчаяние. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга с расстояния, которое внезапно стало непреодолимым.
Затем он скрылся за гамаками, заткнутыми в сетку корабля. Констанс вернула подзорную трубу Джерарду.
- “Значит, теперь это так, - сказала она холодным, как камень, голосом. Даже невооруженным глазом она видела, как матросы взбегают по снастям, чтобы развернуть паруса. Другие прилаживали спицы к якорному стержню, готовя корабль к отплытию. - “Я никогда не думала, что он сбежит.”
- “Он составляет им достойную компанию” - сказал Джерард, обводя корабль взглядом в подзорную трубу. - “Я вижу на борту этого корабля доблестных полковников Мэннингема и Франкленда. Губернатор Дрейк тоже сбежал.”
- “Что же нам теперь делать?- спросила Констанция.
- “Мы не можем уйти, даже если бы захотели. - На всем протяжении реки Ост-индский флот следовал примеру "Додальди" и поднимал паруса. - Отсюда нет выхода. Нам придется сражаться и надеяться, что Провидение спасет нас.”
Здание содрогнулось, когда в него ударило пушечное ядро. Констанция вытянула руки, чтобы опереться о подоконник. - “Я больше ничему не верю.”
•••
Бой продолжался всю ночь. Французские артиллеристы наваба приблизили свои орудия, сделав амбразуры в церкви и особняках, откуда они могли целиться по зданиям внутри форта с убийственной точностью. Заснуть было невозможно. Констанция дрейфовала между губернаторским особняком и плацем, лишь смутно осознавая ход сражения. Люди с лестницами пытались проникнуть на стены тайком. Голландский сержант взбунтовался и дезертировал вместе со своей бандой наемников. Яростная атака была предпринята на речные ворота, но была отбита. Констанция наблюдала за всем этим с безразличием зрителя. Все, что ей оставалось, - это ждать своей участи.
На следующее утро командиры крепости собрались на последний военный совет в разрушенном зале Совета. Крыша была сорвана, так что она лежала открытой небу; длинный стол красного дерева был усыпан обломками, а золоченое зеркало на стене треснуло на тысячу осколков. Тяжелые тучи давили на землю, грохоча от невыносимого жара, который никак не желал рассеиваться.
После ухода руководства Компании старшинство перешло к человеку по имени Джон Холуэлл, главному судье. Это был серьезный человек, ветеран Индии, чье морщинистое лицо и седые волосы опровергали тот факт, что ему было всего сорок пять. Более чем один человек за столом не мог не задуматься о том, как бы прошла битва, если бы он был командующим с самого начала. Но теперь было уже слишком поздно. Он сидел в мягком кресле во главе стола, а Джерард и другие выжившие торговцы сидели по обе стороны от него.
- “Первым делом, - объявил Холуэлл, - я должен сообщить, что в отсутствие губернатора Дрейка и полковников Мэннингема и Франкленда я должным образом избран президентом и губернатором Форт-Уильяма.”
Клерк, сидевший слева от него, сумел спасти от резни протокол. Он записывал его аккуратным почерком, постукивая там, где пыль превращала чернила в жирные комки, или когда дрожь очередного пушечного ядра заставляла его буквы дрожать.
- “А какой сегодня счет у мясника?- Спросил Джерард.
- “За ночь мы потеряли двадцать пять человек убитыми и семьдесят ранеными, - сказал хирург. - Около тридцати человек также перешли на сторону врага.”
Холуэлл мысленно подсчитал сумму. - “Там не может быть больше двух дюжин человек, способных держать мушкет.”
Наступила тяжелая от отчаяния тишина. Все знали, что вывод может быть только один. Никто не хотел говорить об этом вслух.
Холуэлл вздохнул. - “Я надеялся, что если мы продержимся достаточно долго, то корабли вернутся.- В его голосе послышались нотки гнева. - Бог свидетель, один-единственный шлюп мог бы опустошить силы наваба и обеспечить нам безопасный выход, если бы только они захотели сражаться.”
- Он обвел взглядом сидящих за столом. - Теперь наши надежды угасли. Флот сюда не придет. Я пошлю посланника к навабу под флагом перемирия и буду просить мира.”
Никто не возражал. Глядя на их отражения в треснувших осколках большого зеркала, было очевидно, что все представления о чести и славе были разрушены, как хрупкие кирпичи стен форта.
- “Вы не должны слишком много уступать, - предупредил Джерард. - Наваб жесток и жаден. Если он узнает, в каком мы отчаянии, он не даст нам пощады.”
Холуэлл кивнул. - “Я пошлю сообщение сию же минуту, предлагая сдаться с достоинством, если он будет гарантировать безопасное поведение.”
Снаружи город выглядел как в Судный день. Дым окрасил воздух в черный цвет, в то время как красное зарево окрасило небо, как ложный закат, от горящих зданий. Пыль забивала каждую пору и заставляла слезиться глаза. Все было сломано. Семьи, толпившиеся во дворе, все еще сотни, несмотря на всех погибших, были подобны потерянным душам, ожидающим наказания.
Джерард нашел Констанцию свернувшейся клубочком в углу форта, где стены давали хоть какую-то тень. Она подняла на него мертвые глаза. - “А почему пушки замолчали?”
- “Мы ведем переговоры о нашей капитуляции.”
- “А что с нами будет? Неужели люди наваба ... ”
Она положила руку на грудь и опустила глаза. Впервые за несколько недель Джерард вспомнил, как она молода - шестнадцать лет. С ее белокурыми волосами и золотистой кожей она была бы соблазнительным призом для победоносной армии.
Джерард слышал много историй о аппетитах наваба. Теперь уже не было смысла говорить об этом Констанс. - “Он доказал свою правоту и одержал победу, - сказал он с большей уверенностью, чем чувствовал. - “Это соответствует его цели - казаться великодушным. Он должен знать, что наши хозяева в Лондоне не могут оставить это оскорбление безнаказанным. Если он будет милостив, то потом ему станет легче.”
Констанция потянула вверх лиф своего платья. Она совсем не изменилась за эти три дня. От жары влажная ткань прилипла к ее телу, как вторая кожа, открывая ее изгибы. Она чувствовала себя безнадежно уязвимой.
От часовых на стене донесся
