Но не мог. Я пытался убедить себя, что сегодня тринадцатое. Ничего не помогало. Сегодня всегда было хуже всего. Страдания неизбежны.
Иногда я пил и размышлял. Впрочем, большинство годовщин я позволял себе страдать. Это доказывало, что я человек. Что искупление возможно.
Я скатился с кровати и проигнорировал ужасающую боль в голове. Когда я бросил грязную посуду в раковину, на телефоне вспыхнуло имя Ричарда. Обычно я держался подальше от людей, но это могло быть важно.
— Привет, Рич, — ответил я.
— Привет, — сказал он, и на заднем плане заструилась вода. — Я готовлю махи-махи и кимчи. Хочешь зайти ко мне?
Я никого не хотел видеть.
— Нет, спасибо. У меня планы.
— Нет, не ври. Кью сказал, что у тебя сегодня выходной.
— Ладно, — вздохнул я. — У меня плохое настроение.
— Твоя ложь становится хуже, — прошипел Ричард. — Тебе надо потусоваться. Вики проводит марафон фильмов с подругами. Мне бы не помешала компания.
Свинец застрял у меня в горле.
— Спасибо, но нет.
— Хорошо, но ты не можешь избегать меня вечно, — Ричард закашлялся. — Ну, как дела? Ты… э—э… Ладишь с дочкой клиента? Она заноза в заднице?
— С ней все в порядке, — пробормотал я, открывая холодильник. — Она испекла мне пирог.
Который исчез. Несмотря на то, что в записке говорилось, что это мое, Квентин сожрал его.
— Я думал, что ты будешь умолять меня назначить тебя к другому клиенту. Интересно…
— Почему?
— Ты ладишь с дочерью сенатора. По моему опыту, дети политиков — самые плохие. Титулованные маленькие говнюки, твердящие «Ты знаешь кто мой отец?!»
— Она не такая, — признался я, хватая коробку яиц. — Она довольно крутая.
Ричард резко вдохнул.
— Ты только что…сделал ей комплимент?
— Давай не будем придавать этому большого значения.
— Может, наоборот? — в голосе Ричарда послышалось благоговение. — Кто бы мог подумать, что она растопит ледяное сердце Кассиана.
— Хватит, — я грохнул сковородкой о стойку, передумал и выпил сырое яйцо. — Я не оттаиваю.
— Я видел фотографию, Кэсс. Тебя и Рейн.
Мой желудок сжался.
— Что?
— Я отправил тебе сообщение, и ты бы знал об этом, если бы удосужился связаться со мной, — Ричард замолчал, кашляя. — Дурацкое горло.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Я пролистал сообщения, найдя фотографию Рейн и меня, идущих через Конкорд, моя рука обнимает ее плечи. Фотография запечатлела ее страдания, когда я уводил ее от матери. В прилагаемой статье ничего не говорилось о непрофессиональной близости телохранителя, но Ричард заметил. Он добавил смайлик сердечка и подмигивания.
Потрясающе.
— Вижу.
— Ну давай, хитрый пес, — голос Ричарда звучал скорее заинтригованно, чем угрожающе. — Расскажи мне все.
— Нечего рассказывать. Она была расстроена. Я утешил ее.
Снова тишина.
— Неужели?
— А что мне оставалось делать? Игнорировать ее?
— Да. О чём может плакать дочь богатого сенатора?
Много о чём.
— Ей не с кем поговорить, а парень ее матери — грубый придурок.
— Так, так, так. Посмотри на себя, ты становишься таким заботливым.
— Это моя работа. Она очень милая, — мой неоправданно сердитый голос прогремел на кухне. — Она мне нравится. Разве это преступление?
— Все, что заставляет тебя открыться — это здорово. Но лучше бы она не была дочерью нашего клиента.
Слишком поздно. Я уже пересек этот мост.
— Мне пофиг.
— Это самый долгий разговор за последние месяцы, и он о девушке. Я думаю, это хорошо, что она так на тебя действует.
— Хватит об этом.
— Если ты придешь и поболтаешь со мной, я не буду приставать к тебе с вопросами.
— Нет, — рявкнул я. — Я вешаю трубку.
— Подожди…
Я положил трубку, ненавидя себя за то, как хорошо он меня понял. Он был прав. Я меняюсь, когда с ней.
Рейн.
Целовать ее было безрассудно и глупо. И это был кульминационный момент моей недели.
К черту, кульминационный момент года.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
То, как она отреагировала… было совершенно новым. Ее губы были мягкими, как лепестки.
И, Боже, она была так нетерпелива. Оторваться от ее распухших губ, когда она пыталась сорвать с меня одежду, было непросто. Вести машину с бешеным стояком было еще труднее. Мы не говорили о поцелуе, и я волновался, что это дало ей неправильное представление.
