– Нимбурк, пересадка!
Швейк с силой притянул его к себе, и фельдкурат забыл про поезд и принялся подражать крику разных животных и птиц. Дольше всего он подражал петуху, и его «кукареку» победно неслось с дрожек.
На некоторое время он стал вообще необычайно деятельным и неусидчивым. Он сделал попытку выскочить из пролетки, ругая всех прохожих хулиганами. Затем он выбросил из пролетки носовой платок и закричал, чтобы остановились, так как он потерял багаж. Потом стал рассказывать:
– Жил в Будейовицах один барабанщик. Вот женился он и через год умер. – Он вдруг расхохотался: – Что, нехорош разве анекдот?
Все это время Швейк обращался с фельдкуратом с беспощадной строгостью. При всех попытках фельдкурата выкинуть какую-нибудь штуку, как, например, выскочить из пролетки или отломать сиденье, Швейк давал ему под ребра, на что тот реагировал необычайно тупо. Один только раз он сделал попытку взбунтоваться и выскочить из пролетки, заявляя, что дальше он не поедет, так как, вместо того чтобы ехать в Будейовицы, они едут в Подмоклы. Но Швейк за одну минуту ликвидировал мятеж и заставил фельдкурата вернуться к своему первоначальному положению на сиденье, следя за тем, чтобы он не уснул. Самым деликатным из того, что Швейк при этом произнес, было:
– Не дрыхни, дохлятина!
На фельдкурата внезапно нашел припадок меланхолии, и он начал проливать слезы, выпытывая у Швейка, была ли у того мать.
– Одинок я, братцы, на этом свете, – голосил он, – заступитесь, приласкайте меня!
– Не срами меня, – вразумлял его Швейк, – перестань, а то каждый скажет, что ты нализался.
– Я ничего не пил, друг, – ответил фельдкурат. – Я совершенно трезв!
Он вдруг приподнялся и отдал честь:
– Ich melde gehörsam, Herr Oberst, ich bin besoffen.[50] Я свинья! – повторил он раз десять с откровенностью, полной отчаяния.
И, обращаясь к Швейку, стал клянчить:
– Вышвырните меня из автомобиля. Зачем вы меня с собой везете?
Потом уселся и забормотал:
– «В сиянье месяца златого…» Вы верите в бессмертие души, господин капитан? Может ли лошадь попасть на небо?
Фельдкурат громко засмеялся, но через минуту загрустил и, апатично глядя на Швейка, произнес:
– Позвольте, сударь, я вас уже где-то видел. Не были ли вы в Вене? Я помню вас по семинарии.
С минуту он развлекался декламацией латинских стихов:
– Aurea prima sata est aetas, quae vindice nullo.[51] Дальше у меня не получается, – сказал он. – Выкиньте меня вон. Почему вы не хотите меня выкинуть? Со мной ничего не случится. Я хочу упасть носом, – заявил он решительно. – Сударь! Дорогой друг, – продолжал он умоляющим тоном, – дайте мне подзатыльник!
– Один или несколько? – осведомился Швейк.
– Два.
– На!
Фельдкурат вслух считал подзатыльники, блаженно улыбаясь.
– Это очень хорошо помогает пищеварению, – сказал он. – Дайте мне теперь по морде… Покорно благодарю! – воскликнул он, когда Швейк немедленно исполнил его желание. – Я вполне доволен. Теперь разорвите, пожалуйста, мою жилетку.
Он выражал самые разнообразные желания. Хотел, чтобы Швейк вывихнул ему ногу, чтобы немного придушил, чтобы остриг ему ногти, вырвал передние зубы. Проявил страстное стремление к мученичеству, требуя, чтобы ему оторвали голову и в мешке бросили во Влтаву.
– Мне бы очень пошли звездочки вокруг головы. Хорошо бы штук десять, – восторженно произнес он.
Потом он завел разговор о скачках, но скоро перешел на балет, однако и тут недолго задержался.
– Чардаш танцуете? – спросил он Швейка. – Знаете «Танец медведя»? Этак вот…
Он хотел подпрыгнуть и упал на Швейка. Тот надавал ему тумаков и уложил на сиденье.
– Мне чего-то хочется, – кричал фельдкурат, – но я сам не знаю чего. Не знаете ли, чего мне хочется?
И он повесил голову, словно бы полностью покоряясь судьбе.
– Что мне до того, чего мне хочется! – сказал он вдруг серьезно. – И вам, сударь, до этого нет никакого дела! Я с вами незнаком. Как вы осмеливаетесь на меня так пристально смотреть?.. Умеете фехтовать?
Он перешел в наступление и сделал попытку спихнуть Швейка с сиденья. Потом, когда Швейк успокоил его, без стеснения дав почувствовать свое физическое превосходство, фельдкурат осведомился:
– Сегодня у нас понедельник или пятница?
Он полюбопытствовал также, что теперь – декабрь или июнь, и вообще проявил недюжинное дарование в задавании самых разнообразных вопросов.
– Вы женаты? Любите горгонцолу? Водятся ли у вас в доме клопы? Как поживаете? Была ли у вашей собаки чумка?
Потом пустился в откровенность: рассказал, что он должен за верховые сапоги, за хлыст и седло, что несколько лет тому назад у него был триппер и он лечил его марганцовкой.
– Ни о чем другом не мог думать, да и некогда было, – сказал он икая. – Может быть, вам это кажется слишком тяжелым, но скажите – ик! Что делать! – ик! Уж вы простите меня!
– …Термосом, – продолжал он, забыв, о чем говорил минуту назад, – называется сосуд, который сохраняет первоначальную температуру еды или напитка… Как ваше мнение, коллега, какая из игр честнее: «железка» или «двадцать одно»?.. Ей-богу, я тебя уже где-то видел! – воскликнул он, покушаясь обнять Швейка и облобызать его своими слюнявыми губами. – Мы ведь вместе ходили в школу… Ты славный парень! – говорил он, нежно гладя свою собственную ногу. – Как ты, однако, вырос за то время, что я тебя не видел! Увидев тебя, я забываю о всех пережитых страданиях.
Тут им овладело поэтическое настроение, и он заговорил о возвращении к солнечному свету счастливых созданий и пламенных сердец. Затем он упал на колени и начал молиться: «Богородице, Дево, радуйся», причем хохотал во все горло.
Когда они остановились, его никак не удавалось вытащить из экипажа.
– Мы еще не приехали! – кричал он. – Помогите! Меня похищают! Желаю ехать дальше!
Его пришлось в буквальном смысле слова выковырнуть из дрожек, как вареную улитку из раковины. Одно мгновение казалось, что он будет разорван пополам, потому что он уцепился ногами за сиденье.
При этом фельдкурат громко хохотал, очень довольный, что надул Швейка и извозчика.
– Вы меня разорвете, господа!
Кое-как его втащили по лестнице в квартиру и, как мешок, свалили на диван. Фельдкурат заявил, что за автомобиль, которого он не заказывал, он платить не намерен, и понадобилось более четверти часа, чтобы втолковать ему, что он ехал в крытом экипаже. Но и тогда он не согласился платить, возражая, что ездит только в карете.
– Вы меня хотите надуть, – заявил фельдкурат, многозначительно подмигивая Швейку и извозчику, – мы шли пешком.
И вдруг под наплывом щедрости он кинул извозчику кошелек:
– Возьми все! Я в состоянии заплатить! Для меня лишний крейцер ничего не значит!
Правильнее было бы сказать, что для него ничего не значат тридцать шесть крейцеров, так как в кошельке больше и не было. К счастью, извозчик подверг фельдкурата тщательному обыску, ведя при этом разговор об оплеухах.
– Ну, ударь! – посоветовал фельдкурат. – Думаешь, не выдержу? Пяток оплеух выдержу.
В жилете у фельдкурата извозчик нашел пятерку и ушел, проклиная свою судьбу и фельдкурата, из-за которого он даром потратил столько времени и к тому же лишился заработка.
Фельдкурат медленно засыпал, не переставая строить различные планы. Он хотел пуститься на всякие штуки: сыграть на рояле, пойти на урок танцев и наконец поджарить себе рыбки.
Потом он обещал выдать за Швейка свою сестру, которой у него не было. Наконец, выразил пожелание, чтобы его отнесли на кровать, и уснул, заявив, что ему хотелось бы, чтобы в нем признали человека – существо, равноценное свинье.
III
Войдя утром в комнату фельдкурата, Швейк застал его лежащим на диване и напряженно размышляющим о том, как могло случиться, что его кто-то облил, да так, что он приклеился брюками к кожаному дивану.
