Зато Бог-Отец был похож на разбойника с Дикого Запада, каких преподносят публике захватывающие кровавые американские фильмы.
Бог-Сын, наоборот, был изображен в виде веселого молодого человека с порядочным брюшком, прикрытым чем-то вроде купальных трусиков. В общем, Бог-Сын походил на спортсмена: крест он держал в руке так элегантно, точно это была теннисная ракетка. Издали вся Троица расплывалась, и создавалось впечатление, будто в крытый вокзал въезжает поезд.
Что представляла собой третья икона, совсем нельзя было понять.
Солдаты во время обедни всегда спорили, разгадывая этот ребус. Кто-то даже признал на образе пейзаж Присазавского края. Тем не менее под этой иконой стояло: «Святая Мария, Матерь Божья, помилуй нас!»
Швейк благополучно погрузил походный алтарь на дрожки, а сам сел к извозчику на козлы. Фельдкурат расположился поудобнее и положил ноги на Пресвятую Троицу.
Швейк болтал с извозчиком о войне. Извозчик оказался бунтарем: делал разные замечания по части непобедимости австрийского оружия, вроде: «Так в Сербии, значит, наложили вам по первое число?» – и так далее.
Когда они проезжали продовольственную заставу, Швейк на вопрос сторожа, что везут, ответил:
– Пресвятую Троицу и Деву Марию с фельдкуратом.
Тем временем на учебном плацу их с нетерпением ждали маршевые роты. Ждать пришлось долго. Швейк и фельдкурат поехали сначала за призовым кубком к поручику Витингеру, а потом – в Бржевновский монастырь за дароносицей и другими необходимыми для мессы предметами, в том числе и за бутылкой церковного вина.
Понятное дело – не так-то просто служить полевую обедню.
– Шатаемся по всему городу! – сказал Швейк извозчику, и это была правда.
Когда они приехали на учебный плац и подошли к помосту с деревянным барьером и столом, на котором должен был стоять походный алтарь, выяснилось, что фельдкурат забыл про министранта.
Во время обедни фельдкурату всегда прислуживал один пехотинец, который теперь как раз предпочел сделаться телефонистом и уехал на фронт.
– Не беда, господин фельдкурат, – заявил Швейк. – Я могу его заменить.
– А вы умеете министровать?
– Никогда этим не занимался, – ответил Швейк, – но попробовать можно. Теперь ведь война, а в войну люди берутся за такие дела, которые раньше им и не снились. Уж как-нибудь приклею это дурацкое «et cum spiritu tuo»[52] к вашему «dominus vobiscum».[53] В конце концов не так уж, думаю, трудно ходить около вас, как кот вокруг горячей каши, умывать вам руки и наливать из кувшинчика вина…
– Ладно! – сказал фельдкурат. – Только воды мне в чашу не наливайте. Вот что: вы лучше сейчас же и в другой кувшинчик налейте вина. А впрочем, я сам буду вам подсказывать, когда идти направо, когда налево. Свистну я один раз – значит «направо», два раза – «налево». Требник особенно часто ко мне не таскайте. В общем, это все пустяки. Не боитесь?
– Я ничего не боюсь, господин фельдкурат, даже не боюсь быть министрантом.
Фельдкурат был прав, что, в общем, все это – пустяки. Все шло как по маслу.
Речь фельдкурата была весьма лаконична:
– Солдаты! Мы собрались здесь для того, чтобы перед отъездом на поле брани обратить свои сердца к Богу; да дарует он нам победу и сохранит нас невредимыми. Не буду вас долго задерживать, желаю всего наилучшего.
– Ruht![54] – скомандовал старый полковник на левом фланге.
Полевая обедня зовется полевой потому, что подчиняется тем же законам, каким подчиняется и военная тактика на поле сражения. В Тридцатилетнюю войну при длительных маневрах войск полевые обедни тоже продолжались необычайно долго.
При современной тактике, когда передвижения войск стали быстрыми, и полевую обедню следует служить быстро.
Обедня продолжалась ровно десять минут. Тем, кто стоял близко, казалось очень странным, почему во время обедни фельдкурат посвистывает.
Швейк на лету ловил сигналы, появлялся то по правую, то по левую сторону престола и произносил только: «Et cum spiritu tuo». Это напоминало индийский танец вокруг жертвенника. Но в общем вся история произвела очень хорошее впечатление и рассеяла скуку пыльного, угрюмого учебного плаца с аллеей сливовых деревьев и отхожими местами на заднем плане. Аромат отхожих мест заменял мистическое благовоние ладана в готических храмах. У всех было прекрасное настроение. Офицеры, окружавшие полковника, рассказывали друг другу анекдоты. Так что все было в порядке. То там, то здесь среди солдат слышалось: «Дай разок затянуться». И, как жертвенный дым, поднимались к небу синеватые облачка табачного дыма Закурили даже все унтер-офицеры, когда увидели, что сам полковник закурил.
Наконец раздалось: «Zum Gebet!»,[55] поднялась пыль, и серый квадрат военных мундиров преклонил колена перед спортивным кубком поручика Витингера, который он выиграл в состязании в беге на дистанции Вена – Медлинг.
Чаша была полна, и каждая манипуляция фельдкурата сопровождалась сочувственными возгласами солдат.
– Вот так глоток! – прокатывалось по рядам.
Обряд был повторен дважды. Затем снова раздалась команда: «На молитву!», хор грянул «Храни нам, Боже, государя!». Потом последовало «Стройся!» и «Шагом марш!».
– Собирайте манатки, – сказал Швейку фельдкурат, кивнув на походный алтарь. – Нам нужно все развезти, откуда что брали.
Они поехали на том же извозчике и честно вернули все, кроме бутылки церковного вина.
Когда они вернулись домой и в наказание за медленную езду отправили несчастного извозчика рассчитываться в комендантское управление, Швейк обратился к фельдкурату:
– Осмелюсь спросить, господин фельдкурат, должен ли министрант быть того же вероисповедания, что и священник, которому он прислуживает?
– Конечно, – ответил фельдкурат. – Иначе обедня будет недействительна.
– Господин фельдкурат! Произошла крупная ошибка, – заявил Швейк. – Ведь я – вне вероисповедания. Не везет мне, да и только!
Фельдкурат взглянул на Швейка, с минуту молчал, потом похлопал его по плечу и сказал:
– Выпейте церковного вина, которое там от меня осталось в бутылке, и считайте себя вновь вступившим в лоно Церкви.
Глава XII
Религиозный диспут
Случалось, Швейк по целым дням не видел пастыря солдатских душ. Свои духовные обязанности фельдкурат перемежал с кутежами и довольно редко заходил домой, да и то весь выпачканный и грязный, словно кот после прогулок по крышам.
Возвращаясь домой, если он еще вообще в состоянии был говорить, фельдкурат перед сном беседовал со Швейком о высоких материях, о духовном экстазе и о радости мышления, а иногда даже пытался цитировать Гейне.
Швейк отслужил с фельдкуратом еще одну полевую обедню, у саперов, куда по ошибке был приглашен и другой фельдкурат, бывший школьный законоучитель, чрезвычайно набожный человек. Он очень удивленно взглянул на своего коллегу Каца, когда тот предложил ему глоток коньяку из швейковской фляжки – Швейк всегда носил ее с собой во время исполнения религиозных церемоний.
– Недурной коньяк, – сказал Отто Кац. – Выпейте и поезжайте домой. Я сам все сделаю. Сегодня мне нужно побыть на свежем воздухе, а то что-то голова побаливает.
Набожный фельдкурат покачал головой и уехал, а Кац, как всегда, блестяще исполнил свою роль. На этот раз он претворил в кровь Господню вино с содовой водой, и проповедь затянулась намного дольше обыкновенного, причем каждое третье слово у него было «и так далее» и «несомненно».
– Солдаты! Сегодня вы уезжаете на фронт и так далее. Обратите же сердца ваши к Богу и так далее. Несомненно. Никто из вас не знает, что с вами будет. Несомненно. И так далее.
У алтаря продолжало греметь «и так далее» и «несомненно» вперемежку с Богом и со всеми святыми.
