По лицу мужчины разлилась восковая бледность. Он лежал не дыша и не двигаясь вообще. Данилов ударил еще раз. Тщетно – сердце так и не завелось…
Клиническая смерть! Считанные минуты до биологической! А там – все, конец, который, как известно, делу венец. Констатируйте смерть, доктор, и везите вашего недавнего пациента в Ползунов переулок, в вечно дежурящий столичный морг.
Но – еще есть время. Совсем чуть-чуть, но есть.
– Внутрисердечный! – это для Веры.
– Гони! – это Петровичу.
Вера и без Данилова знала, что ей делать, пока он несколько раз с силой нажал на грудную клетку умирающего обеими руками, все было готово для укола в полость сердца. Адреналин, призванный запустить остановившийся мотор, Вера набрала в шприц, на который надела толстую и очень длинную иглу.
Это в фильме «Криминальное чтиво» два придурка чуть ли не десять минут готовятся сделать внутрисердечную инъекцию. У кинематографа свои законы, у жизни – свои. Счет идет не на минуты – на секунды.
Разорвал на безжизненном теле футболку, нащупал нужную точку в межреберном промежутке (о ребро игла если не сломается, то погнется) и с маху, так же, как бил кулаком, засадил шприцем.
В нужный момент рука сама остановилась. Легкое движение поршнем назад, в шприц поступает кровь. Это – здорово, это означает – точное попадание. Игла – в полости сердца.
Нажатием на поршень шприца Данилов ввел адреналин в полость сердца и мгновенно выдернул иглу обратно. Медлить нельзя – запущенное сердце может порваться об иглу.
Еще несколько энергичных нажатий на грудную клетку. Глубокий выдох воздуха из своих легких в полуоткрытый рот умирающего. Еще один. Пятнадцать качаний – два выдоха, пятнадцать качаний – два выдоха!
– Атропин внутривенно!
И самое радостное в тяжелой и грязной работе врача – забилось остановившееся сердце, задышали уже спавшиеся, было, легкие, поползли вверх веки.
– Мне гнать или как? – спросил Петрович.
«Или как» означает «если в машине труп, то я поеду помедленнее, спешить ведь уже некуда».
– Гнать! – ответил Данилов, задвигая в гортань пациента трубку.
На радостях руки его так и летали. Что ни говори, а душевный настрой – великое дело!
– Ты будешь жить! – пообещал мужчине Данилов, фиксируя пластырем подключичный катетер. – Вера, глюкозу!
– Уже! – секундой позже ответила Вера…
То же реанимационное отделение, где они были несколько часов назад.
– Без родственников? – уточнил доктор Беляев, глядя на кардиограмму, снятую в поликлинике.
– Без, – ответил Данилов.
– Слава тебе, господи…
– Что, дочка предыдущего пациента достала? – улыбнулся Данилов.
– Не то слово! – покраснел от воспоминаний реаниматолог. – Я ему аритмию купировал и с ходу в отделение перевел. Пусть там изгаляется!
Уже на подстанции, получив долгожданный обед, по времени практически превратившийся в ужин, Данилов вспомнил, что у него начинала болеть голова и как-то сама собой прошла. Он даже не понял где – в поликлинике или позже – в машине.
– Вера, а как звали нашего реанимированного? – спросил Данилов у фельдшера, с упоением поедавшую банан.
– Борис Николаевич, как бывшего президента, – с трудом оторвавшись от своего занятия, ответила оголодавшая Вера. – А что?
– Да так, – пожал плечами Данилов. – Приду со смены домой, расскажу матери, что спас человека, а она спросит: «Кто он?» А я так ничего о нем и не знаю. Скажу хоть, как зовут.
– Он электриком на НПО «Молния» работает, – Вера доела банан и могла спокойно беседовать.
– Откуда знаешь?
– На карте прочла, в поликлинике, пока вы его осматривали. Дату рождения сказать?
– Не надо. Какое сегодня число, я и так помню, – пошутил Данилов.
– Что, Вова, опять кого-то спас? – поинтересовался только что вошедший на кухню Чугункин. – Изведал момент истины?
– Да, изведал, – скромно ответил Данилов, рассматривая бутерброд со своей любимой сырокопченой колбасой, словно примериваясь половчее вонзиться в него зубами. – А что – заметно?
– Да ты светишься ярче лампочки! – засмеялся Чугункин, подсаживаясь со своей чашкой за стол к Данилову. – Давай, рассказывай!
Глава одиннадцатая
Желания и возможности
Специализированные психиатрические бригады всегда готовы к любым неожиданностям. Оно и ясно, ведь им постоянно приходится иметь дело с психически больными людьми, да вдобавок находящимися в состоянии сильного возбуждения. К спокойным психам «скорую» вызывать не принято, а «психбригаду» и подавно.
Народ на психбригадах тертый, бывалый. Вечно спокойные, даже немного меланхоличные. На вызовы идут в «полуштатском», накинув поверх «скоропомощной» формы «гражданские» плащи или пальто, чтобы не возбуждать пациента своей профессиональной принадлежностью к миру медицины и не провоцировать лишнюю агрессию. Заранее готовят «путы» и шприцы с антипсихотическими средствами. Как говорится – на всякий «пожарный случай». Береженого и бог бережет…
Они умеют слушать. Невозмутимо выслушают любой бред: как очередную версию пленения пациента инопланетянами, так и признание в сожительстве с собственным хомячком. При этом, излучая дружелюбие и понимание, без единого лишнего слова, помогут собеседнику проследовать в машину, а из нее также внимательно и мягко проведут в приемный покой.
Когда-то, в стародавние времена, когда по кисельным берегам текли медовые реки, сотрудники психиатрических бригад московской «скорой помощи» отличались страстной любовью к футболу и даже занимали первые места на «междусобойных» чемпионатах.
«Психиатрия» в дословном переводе с греческого языка означает – «исцеление души», это Данилов запомнил еще с институтской поры. С той же поры засела в его голове формулировка, гласящая, что «восприятие есть психический процесс отражения предметов и явлений в целом, в совокупности их свойств, который не зависит от воли индивидуума».
Данилову никогда не хотелось стать психиатром. Больно уж расплывчаты, относительны и условны были психиатрические критерии. Зыбкой и призрачной казалась граница между патологией и нормой, и никогда невозможно было понять – помог ли ты пациенту на самом деле или он симулирует выздоровление, чтобы его оставили в покое и отпустили домой.
Чужая душа, впрочем, как и собственная, представлялась Данилову слишком сложной и непостижимой субстанцией, чтобы, ничтоже сумняшеся, браться за ее исцеление и тем более ожидать от этого каких-то результатов. В его восприятии психиатрия была сродни алхимии. Наука, пытающаяся постичь непостижимое.
Даже если больной много лет наблюдается у психиатра и состоит на учете в психоневрологическом диспансере, родственники, вызывая к нему «скорую помощь» при обострении шизофрении, скорее всего укажут какой-нибудь нейтральный повод, вроде «плохо с сердцем» или «болит голова», и вместо психиатра к больному приедет обычный выездной врач или, что бывает очень редко – специализированная кардиологическая бригада. Причин тому несколько. Во-первых, если сказать правду, то вызов могут и не принять – врач-консультант посоветует, не откладывая, обратиться в диспансер или же пригласить психиатра на дом. Во-вторых, обычная бригада приезжает куда быстрее специализированной психиатрической. И в-третьих, разве не может родственник человека с расстройством психической деятельности искренне заблуждаться, считая нынешнее ухудшение следствием плохой работы сердца или подъема артериального давления.
– На что жалуетесь? – спросил Данилов, присаживаясь на стул, заранее поставленный возле кровати.
Ничто не вызвало его подозрений. Обычная квартира, в меру взволнованная супруга больного. Можно понять и объяснить ее волнение – ни с того ни с сего прихватило сердце у сорокалетнего мужа. Да и сам муж ничем не выделялся среди легионов себе подобных – спокойно, даже малость безвольно, лежал на спине, слегка закатив глаза, и тихо постанывал.
У Данилова был свой метод распознавания симулянтов и тех, кто склонен преувеличивать тяжесть своего состояния. На пороге комнаты, в которой лежал пациент, Данилов имел обыкновение задержаться на несколько секунд и прислушаться. Те, кто стонет, «играя на публику», начинают делать это лишь при появлении врача.
Этот стонал не напоказ. От боли стонал. Стонал с достоинством, по-мужски – негромко и терпеливо.
– Сердце прихватило, – ответил больной. – Тяжесть в груди какая-то…
– Ясно, – сказал Данилов и далее последовал обычный в таких случаях расспрос больного.
Расспрашивать Данилов умел виртуозно. Научился за время работы.
