«Но это ты виновата, что твоя семья оказалась в такой ситуации, – не унимается противный тонкий голос. – У нее есть право злиться на тебя. К тому же не ты ли собиралась участвовать только в турнирах с денежными призами? Ты вообще хочешь ехать в Торонто?»
Это для рейтинга! Чтобы я могла посещать другие турниры.
«Уж не потому ли тебя так сильно влечет драйв соревновательных шахмат, что ты с Филадельфии не можешь о нем забыть? Тогда круто. Просто уточняю».
О, заткнись, пожалуйста.
«Ты только что попросила саму себя заткнуться, но продолжай – я не возражаю».
Утром я просыпаюсь с мыслью, что должна извиниться перед Сабриной. Но не знаю за что. Может, за то, что разрушила ее жизнь четыре года назад? Сестры в комнате нет.
– Мама Маккензи отвезет ее в школу, – объясняет Дарси. – Маленькая сучка Сабрина довольно легко нашла себе водителя. А еще боялась, что ее некому будет довезти до больницы.
– Во-первых, мы не используем это слово, – улыбаясь, я делаю шаг вперед и поправляю Дарси челку. Я будто смотрюсь в зеркало, но с наложенным фильтром омоложения из «Снэпчата» и с веснушками. – Во-вторых, ты же знаешь, что Сабрина любит тебя? И ни в коем случае не считает идиоткой.
– Думаю, она любит меня, но считает идиоткой, – сестра одаривает меня многозначительным взглядом. – Кстати, я не согласна с тем, что ты эгоистка. Ну, ты жмотишь «Нутеллу», не выказываешь Тимоти Шаламе должного почтения и всем врешь. Но ты не эгоистка.
В горле застревает ком, однако Дарси продолжает:
– Правда, я не уверена на сто процентов, что правильно понимаю значение слова «эгоистка».
Несколько часов спустя я уже в кабинете Дефне, который очень похож на свою хозяйку. Все пестрое, яркое, кругом куча безделушек, которые каким-то образом прекрасно смотрятся вместе, хотя, по идее, не должны.
– Доброе утро! – улыбается она, сидя за столом. – Это не ты украла радужный бейгл Делроя? Он очень расстроился.
– Не-а. Я только пришла.
– Оу. Что ж, чем могу помочь?
Я прокашливаюсь. Ну, поехали.
– Не могла бы ты сообщить Эмилю, что я с радостью поучаствую в Олимпиаде?
Глава 12
![]()
Присутствие Нолана я чувствую до того, как вижу его.
Сначала борюсь со своей спортивной сумкой, пытаясь водрузить ее на багажную ленту аэропорта Ла-Гуардия и задаваясь вопросом, почему семейство Гринлиф не догадалось инвестировать во что-то, у чего есть колеса (или хотя бы в гантели, чтобы я смогла подкачать свои хилые ручонки). Потом кто-то забирает у меня неподъемный баул и с легкостью ставит на ленту.
Я оборачиваюсь, но мое тело уже знает, кто это, будто атомы вибрируют на другой частоте в его присутствии. Вполне возможно, Нолан радиоактивен.
– Привет, Мэллори, – говорит он. На нем солнцезащитные очки и темная рубашка, но все остальное мне более чем знакомо: голос, рост, полное отсутствие улыбки.
Он слишком хорошо выглядит.
Ему бы не помешала парочка прыщей или какая-нибудь бородавка, чтобы лицо перестало выглядеть таким идеальным.
– Привет, – протягиваю я.
В последний раз мы виделись больше двух месяцев назад. Два месяца бесконечных шахмат. Я спорила с сестрами, возила маму к врачу, а затем вновь возвращалась к шахматам. Оз смотрел на меня с ненавистью, я перестала проверять «Тиндер» и вновь шахматы, шахматы, шахматы. Я победила в Открытом чемпионате Нашвилла и еще в одном онлайн-турнире. Пока без единого поражения, хотя мой рейтинг всего лишь чуть меньше двух тысяч. В моей голове без остановки работает маленький механизм, который только и делает, что переставляет фигуры, анализирует пешечную структуру и шахматную теорию.
– Ты что… куда-то летишь? – спрашиваю я хрипло, когда пауза затягивается. Надеюсь, я не заболею прямо перед Олимпиадой.
Уголок его губы дергается.
– Аэропорты обычно именно для этого и предназначены.
Я ощетиниваюсь, пытаясь вспомнить, как правильно дышать.
– Ты вполне мог только что прилететь. Или приехал кого-то встретить. Или ты как Том Хэнкс в том фильме, где он жил в терминале, потому что у него были проблемы с документами. – Я прочищаю горло. – Так куда летишь?
Нолан наклоняет голову:
– Ты серьезно?
В смысле серьезно?
– Ты летишь на турнир в Россию?
– Ты до сих пор не поняла?
– Что я должна была…
– Гринлиф, – возникший из ниоткуда Эмиль Карим обнимает меня так, словно я его давно потерянная сестра.
Рядом с ним девушка, похожая на супермодель, которая прилетела на Неделю моды. Подождите, кажется, я ее знаю. Она была в Филадельфии – девушка Нолана, та, которую он обнимал. Не могу ничего сказать про те объятия, но меня она тоже обнимает так, будто нашла сестру спустя годы поисков.
– Мэллори, я так счастлива, что ты с нами в команде! Не могу поверить, что смогу поговорить с кем-то о чем-то, кроме фэнтези-футбола. Постой, ты, случайно, не фанатка фэнтези-футбола?
От нее потрясающе пахнет. Похоже на лаванду.
– Я… не знаю, что это такое.
– Фух.
– Гринлиф, это Тану Гоэль. Она тоже не знает, что такое фэнтези-футбол, – говорит Эмиль. – И конечно, ты знакома с Ноланом. Ты размазала его по стенке этим летом.
Краем глаза смотрю на Нолана. Кажется, его этот факт совсем не задевает – даже наоборот. Меня это, признаться, подбешивает. Я хочу быть такой же занозой в его заднице, какая он – в моей. Хочу, чтобы ему тоже снились мои дурацкие глаза.
– Вы, ребята, знакомы? – спрашиваю я, переводя взгляд с Нолана на Эмиля.
– К сожалению, – произносят они одновременно и обмениваются долгими, понимающими взглядами.
Только тогда до меня доходит.
Нолан в команде.
Нолан летит в Торонто.
С нами.
Чтобы сыграть в шахматы.
На Олимпиаде.
Эмиль ничего мне не сказал, потому что я не спрашивала. Мы общались, чтобы решить вопрос с перелетом и гостиницей, но я предполагала, что, кем бы ни оказался оставшийся член команды, я все равно о нем не слышала.
Ведь Дефне сказала мне, что все супергроссмейстеры обычно пропускают Олимпиаду и сразу едут на Турнир Пастернака.
Я настоящая идиотка.
Нервная идиотка, которая не может совладать со своим волнением во время досмотра и посадки. Меня не то чтобы легко смутить, но с этими тремя я чувствую себя лишней. Они милы со мной (за исключением Нолана, который ведет себя как обычно) и пытаются вовлечь в разговор (кроме Нолана, который, как обычно, почти не разговаривает). Видно, что за годы знакомства они изучили друг друга до мелочей. Некоторые шуточки понятны только им и скрыты за толстым слоем еще менее понятных отсылок. Их энергетика, приправленная здоровой дозой взаимных шутливых подколов, прекрасно сочетается друг с другом.
– Серьезно, она это покупает? – спрашивает Эмиль, когда Тану берет в руки пачку сливочных карамелек «Верзерс ориджинал». – Тебе сколько лет?
– Оставь ее в покое, – бормочет Нолан, оплачивая своей черной кредиткой те самые карамельки и еще M&M’s с арахисовой начинкой. – Их кладут в желейный салат[34].
Проходит не больше пяти минут, а Нолана уже дважды узнают как «того самого шахматиста из тиктока». С ним просят сделать селфи, дать автограф. Две красивые женщины торопливо пишут свои телефоны на салфетках из «Сбарро», будто он Джастин Бибер. Тану и Эмиль притворяются, что не знают его и просто стоят в очереди.
– Сэр, я ваша самая большая фанатка. Балдею, когда вы делаете рокировку на четвертом ходе. Вы распишетесь на моем нижнем белье?
Нолан ведет себя на удивление спокойно и не раздумывая выбрасывает салфетки из «Сбарро» в ближайшую урну.
В ожидании начала посадки Эмиль достает телефон и принимается играть в «Кэнди краш».
– Ты шутишь? – спрашивает Тану. Она спиной прислонилась к груди Нолана, его рука лежит у нее на талии. Я стараюсь не смотреть в их сторону и не слушать, что они обсуждают приглушенными голосами. Это выглядит слишком интимно, а я пытаюсь убедить себя, что мне абсолютно все равно, о чем они там говорят. – Мы играем в самую интеллектуальную игру в мире, а ты на досуге развлекаешься «Кэнди краш»? Нолан, скажи ему.
