Я вздыхаю. А затем крепкое объятие Тану выдавливает из меня последний воздух. Я в облаке аромата лаванды.
– Последний вечер в Торонто! Понимаешь, что это значит?
– Я думала прогуляться по центру…
– О нет. Ни за что. – Тану отстраняется и зажимает мое лицо в ладонях. В ее зрачках от возбуждения мигают огоньки. – Сегодня, Мэллори, мы будем играть в скиттлс!
![]()
Скиттлс похож на шахматы.
На самом деле, это и есть шахматы – только без часов и протокола, зато с полупустыми банками пива и музыкой «Солт-эн-Пэпа», которая старше нас. Мы сидим под звездами светильника-проектора, который притащила какая-то девчонка из Бельгии в качестве подарка на «новохостелье».
На этой интернациональной вечеринке вместо крутящихся бутылок – шахматные доски. Встреча проходит, как я понимаю, благодаря организаторским талантам Тану и Эмиля, а также репутации Нолана. Уже не первый час люди приходят и уходят, приносят свои шахматы, чтобы сыграть в блиц[37], рапид[38], шахматы Фишера[39].
Шахматы на раздевание.
– Пить можно с девятнадцати, Мэл, – говорит мне Тану, когда я второй раз отказываюсь от какого-то фруктового напитка. Она потеряла слона и свои носки десять минут назад. – Это законно! Как взятие на проходе[40]. Или превращение пешки![41] Или короткая ро…[42] Черт, прошу прощения! – Содержимое ее стакана выливается на итальянца, которого Нолан вчера обыграл, и она спешно переключается на милого японца, чтобы нарисовать ему усы, забыв и обо мне, и о том, что мне еще восемнадцать.
Я снова концентрируюсь на партии в рапид против шри-ланкийской девушки, с которой сблизилась, заметив у нее значок с «Дрэгон эйдж». Она невероятно милая, с ней легко общаться, и несколько месяцев назад я бы попыталась с ней затусить.
Я дала аннибалову клятву, что не буду играть ради удовольствия. Да, именно этим я и занимаюсь. Нет, не хочу об этом говорить.
– …Та партия, где Нолан стащил черного коня с доски Капорани на Турнире равных возможностей и все партии отложили на двадцать минут, потому что не могли его найти?
– Это было после Гибралтара, когда Капорани подменил мою воду на дистиллированный уксус.
– За это мы отомстили бомбочкой из глиттера. Он сверкал несколько месяцев.
Народ смеется. Эмиль и Нолан в окружении друзей и фанатов сидят на диване, размышляя над развернувшейся перед ними партией. Одна девушка с почти такими же светлыми, как у меня, волосами свернулась в клубок у Нолана под боком. Сложно сказать, что он думает по этому поводу, потому что полностью сосредоточен на игре. Похоже, он провел рукой по волосам, потому что они слегка взъерошенные и безумно привлекательные.
Это я тоже пока обсуждать не готова.
– Должно быть, круто играть против такого соперника, – говорит шри-ланкийка, следуя за моим взглядом.
Я тут же перестаю смотреть.
– Он иногда ведет себя как мудак, – отвечаю я, хотя ко мне это вряд ли относится.
Шри-ланкийка издает тихий, хриплый смешок.
– Все гении такие. Я слышала, что у него ай-кью сто девяносто. Может, и выше, но тесты плохо такое измеряют.
– Мясной рулет он уминает не как человек с ай-кью сто девяносто, – злопамятно бормочу я.
– Прошу прощения?
– Ничего. Эм, шах и мат, кстати. – Я встаю, вытираю ладони о легинсы и решительно отказываюсь от любых попыток продолжить общение. – Было приятно познакомиться. Мне завтра рано вставать, так что…
– Куда ты собралась, Мэл? – Тану возникает из ниоткуда. – Еще даже двенадцати нет!
– Продолжайте веселиться. Мне нужно купить подарки для сестер завтра утром…
– Может, останешься еще на чуть-чуть? Ты же хочешь пиццу?
– Пиццу?
– Да, давайте пойдем за пиццей!
– Я вроде как устала и…
– Тогда мы сходим за ней сами! – Тану оборачивается на нетвердых ногах. – Кто хочет пойти за полночной пиццей?
Или Тану – душа этой вечеринки, или пицца – однозначно лучшая еда в мире, но уже через тридцать секунд музыка замолкает и народ покидает комнату, оставляя меня в одиночестве.
Может, внутри мне восемьдесят, потому что я благодарна за благословенную тишину.
– Ты идешь? – спрашивает из дверного проема блондинка, которая раньше была с Ноланом.
У нее милый акцент. Только до этого мы ни разу не разговаривали, поэтому я не очень понимаю, почему она обеспокоена на мой счет.
– Нет.
Я вздрагиваю и поворачиваюсь. Нолан – она спрашивала Нолана. Который все еще сидит на диване.
– Уверен?
Он едва удостаивает блондинку взглядом:
– На все сто.
Возможно, он ненавидит пиццу и ест только настоящий сицилийский кальцоне с томатами, выращенными у подножия Этны.
Мне плевать. Я иду к себе.
– Нолан, когда Тану вернется, скажешь ей, что я пошла спать? – Я неопределенно машу рукой на стулья, шахматные доски и диван. – Хорошего…
Его рука ловит мою за запястье. Я слишком поражена, чтобы попытаться освободиться.
– Давай немного поиграем, Мэллори.
Я замираю. Коченею. Но и на этот раз вырываюсь из его хватки.
– Я говорила тебе, что не…
– …играешь вне турниров. Да. Но ты играла весь вечер, и турнир давно закончился. С пятью разными людьми.
Я усмехаюсь:
– Ты считал?
– Да, – он смотрит мне прямо в глаза. На его подбородке и скулах то и дело пляшут звезды от светильника. – Я был уверен, что ты закончишь вечер в комнате Бандары.
– Бандары?
– Рухи Бандара. Ты с ней только что играла.
Делаю шаг назад, отказываясь признавать, что думала примерно о том же. Но вслух говорю:
– Я не хочу играть против тебя.
– Тогда у нас проблема, потому что я очень хочу сыграть против тебя.
Внутри меня что-то трепещет: кажется, он имеет в виду что-то другое. Будто…
Не знаю.
– Ты уже играл против меня.
– Один раз.
– Одного раза достаточно.
– Один раз – это ничто. Мне нужно еще.
– Уверена, есть куча людей, которые с радостью с тобой сыграют. Некоторые даже готовы заплатить, только чтобы посидеть напротив тебя за доской.
– Но я хочу тебя, Мэллори.
Я тяжело сглатываю и отвожу взгляд. Он прав: я уже нарушила свое правило не играть после работы. Так почему упорно сопротивляюсь?
Возможно, причина в том, что я видела, как он играет. Видела, насколько он гениален. Как одним взглядом считывает планы соперника и делает то, что я пока не могу понять. Если мы сыграем, я проиграю. И да, я ненавижу проигрывать, хотя это едва ли будет равный матч. Конечно, лучший игрок в шахматы в мире будет лучше стипендиатки «Цугцванга». Большое дело. Это все равно что расстраиваться, что не можешь проплыть двести метров баттерфляем быстрее Майкла Фелпса.
Возможно, меня беспокоит что-то еще. Не уверенность, что я проиграю, а уверенность Нолана, что это произойдет.
Да. Его одержимость, похоже, кроется в том, что я уложила его на лопатки. Один-единственный раз. У меня есть врожденный талант к шахматам, но я не могу быть лучше того, у кого есть и талант, и годы профессиональных тренировок. Мы сыграем, он выиграет, и я стану для него такой же, как все остальные: поверженной Ноланом Сойером.
Он мгновенно потеряет ко мне интерес и…
Это же хорошо, правда? Мне же не нравится, что Нолан Сойер появляется у меня на пороге и обсуждает «Ривердейл» с моими сестрами? Мне нужно просто согласиться сыграть с ним и закончить разом все, что между нами происходит.
Но…
– Нет, – слышу я собственный голос.
Нолан сжимает челюсть.
