Читаем без скачивания Катилинарии. Пеплум. Топливо - Амели Нотомб

– Две трети.

– Вот видите, вы уже об этом думали!

– Ни о чем я не думал. Коэффициенты других людей известны всем.

– Давно вам хочется сбросить Тирана?

– Прекратите вы, наконец, молоть чепуху?

– Неужели такого честолюбивого человека, как вы, не гложет эта мысль?

– Вот именно, я честолюбив. У Тирана гораздо меньше возможностей, чем у меня. Если бы я был Тираном, то никогда не смог бы реализовать свою идею относительно Помпей.

– Да, уверена, вы вряд ли откажетесь от своих полномочий. Но я думаю, вам хотелось бы их совмещать.

– Совмещать?!

– Как удобно было бы не спрашивать мнения высшей власти (с более низким уровнем интеллекта) всякий раз, как ваш гениальный мозг разработает новый план!

– Долго мне еще выслушивать этот бред?

– Это ваш бред, высказанный моими устами.

– А вы у нас, значит, политическая пифия?

– Достаточно видеть, с какой неохотой вы подчиняетесь приказам Тирана.

– Неохотой! Да я трачу на вас весь запас любезности!

– Ой! Даже боюсь представить, во что превратилась бы наша беседа без этого «запаса».

– Думаю, вы не понимаете. Я обречен проводить время с вами, а значит, прекратить свои исследования, и все из-за чего? Из-за ваших слов, брошенных случайно, просто чтобы потешить свой ум, представляющий собою средоточие пустоты, не способное постичь всю их значимость. Исходя из этого, полагаю, что я веду себя с вами в высшей степени любезно.

– Я была права! Вы злитесь на Тирана.

– Я злюсь на вас, а не на Тирана, он человек мудрый. Если он приказал мне беседовать с вами, значит, посчитал это полезным.

– Нет, вы видели! Настоящий отличник! «Раз учитель сказал, значит, правильно!»

– Отлупить вас, что ли?

– Вы не посмеете меня ударить: Тиран вам не разрешил.

– Откуда вам знать?

– Я чувствую.

– А это почувствовали?

– Да вы рехнулись!

– Сами напросились.

– Я Тирану пожалуюсь!

– Давайте.

– У меня же будет фингал под глазом!

– Вы переоцениваете мою силу. Я впервые в жизни кого-то ударил, предстоит еще многому научиться.

– Вы никогда никого не били?

– Никогда. Однако следует заметить, меня никто и никогда так не раздражал.

– Я польщена.

– Берегитесь. В следующий раз фингала не миновать.

– И вам не стыдно?

– Нет, мне стало легче. С вами я начинаю по-новому смотреть на мир.

– Слава богу, что вы не женаты.

– Некоторым женщинам это нравится.

– Я не из их числа. Скажите, Цельсий, в двадцать шестом веке применяются телесные наказания?

– Наша эпоха – эпоха ответственности.

– Это ваш любимый ответ, да?

– Да. Его преимущество в том, что он позволяет ответить на девяносто пять процентов вопросов.

– Если я верно поняла, в ваше время не гнушаются телесными наказаниями?

– Мы используем их так же, как вы, просто не скрываем этого.

– К телу больше никакого уважения?

– Мы глубоко уважаем тело за его красоту.

– Иначе говоря, если тело некрасиво…

– Какую ценность может представлять тело, лишенное красоты?

– Очень большую – для его обладателя.

– Никто не является хозяином собственного тела. Оно принадлежит сообществу.

– То есть сексуальному сообществу?

– Нет. Сексу в наш век не придается особого значения.

– А когда-нибудь придавалось? Секс в лучшем случае был темой для разговоров: на мой взгляд, во все времена к нему относились пренебрежительно, даже тогда, когда на словах его превозносили.

– Тело каждого принадлежат эстетическому сообществу. Быть окруженным людьми с прекрасной внешностью совершенно необходимо.

– Я тоже всегда так думала. Но, по-моему, ужасно, что это возвели в принцип государственного правления.

– Это типично для вашей эпохи. Каждый кичился своими идеями, но стоило правителю прислушаться к одной из них, раздавались крики негодования.

– В ваших словах есть доля истины. И все же принцип эстетического сообщества меня настораживает.

– Принуждать людей следить за своей красотой безнравственно? Вспомните ваше время, когда некоторые запускали свое тело и при этом совсем не стеснялись выставлять его напоказ самым отвратительным образом…

– Я все это помню. Но лекарство мне представляется хуже самой болезни. И потом, в мое время, увидев красивого, грациозного человека, я испытывала волнение, словно от неожиданного подарка. Я думала: «Он или она постарались быть красивыми, чтобы превратить этот день в произведение искусства». А сейчас, если мимо пройдет человек, обладающий красивым телом, мне останется думать лишь: «Гляди-ка, вот человек, который уважает закон».

– Именно так. Вы напоминаете мне кретинов из двадцать второго века, восклицавших «Власть – поэзии!»

– Я не имела удовольствия познакомиться с двадцать вторым веком.

– Считайте, вам повезло. Вы избавлены от худшего.

– Худшее – это двадцать второй век?

– Я здесь не для того, чтобы читать вам лекцию по истории.

– А вы не могли бы хотя бы в общих чертах рассказать мне про шесть прошедших веков?

– Я вам уже объяснял: наша история – это история энергии.

– Не очень понятно. Хотелось бы побольше подробностей.

– Довольствуйтесь тем, что мы вам даем.

– Ага. Представляю, сколько всего вы скрываете.

– Вы можете догадаться, что мир не был идеален.

– Вам стыдно, да?

– Стыдно – мне? Когда речь идет о событиях, происходивших до моего рождения, на вас лежит бо́льшая ответственность за них, нежели на мне. Это вам следует стыдиться, дорогуша.

– Во имя того, что вы называете «коллективной ответственностью», так?

– Да.

– Скажите, Цельсий, как я могла бы избежать этой вашей коллективной ответственности? В одиночку отказаться от электричества, газа, бензина? И что бы это дало?

– Ничего.

– Так что тогда? Стать террористкой? Подложить бомбу крупным потребителям энергии? Вам бы доставило это удовольствие?

– Меня бы это насмешило.

– Ну вот. Сами видите, что ничего сделать я не могла!

– Да. И вы тут совсем ни при чем, не так ли?

– Само собой. От меня ничего не зависело.

– А разве от вас не зависело просто открыть глаза? Вы были писателем: разве вы не могли написать книгу о катастрофе, которая вот-вот разразится?

– Я не пишу книг в таком жанре.

– Замечательный ответ! Вы напоминаете мне Брахама, романиста двадцать первого века, который отказывался писать о нищете своего народа под тем предлогом, что он не умел правильно писать фамилии соотечественников!

– Своего народа? Какого народа?

– Вас это не касается. Мы говорили о вашем времени. Итак, вы не пишете книги в таком жанре. А можно узнать, в каком?

– Ну… э-э… сложно сказать.

– Не мямлите, а объясните толком. О каких проблемах вы рассуждали в ваших книжках?

– Рассуждала? Но я не философ. Это были всякие истории, в которых происходили разные вещи.

– «Истории, в которых происходили разные вещи»! Весьма изысканная литературная концепция!

– Ну да. Жубер, величайший моралист и друг Шатобриана, писал: «Великая книга – это книга, куда можно поместить много разных вещей».

– Чем дальше, тем лучше. Вижу, вы принадлежите к интеллектуальным сливкам своего поколения.

– Зря вы высмеиваете Жубера. Его книги слишком малы для вас.

– А ваши, как я понимаю, еще меньше?

– О, я обожала паясничать и заполняла этим целые страницы.

– Какой пример благородной философии!

– Философия тут ни при чем, просто ничего лучшего я не придумала. А еще вам следует научиться снисходительности, ведь вы, мой славный Цельсий, только на то и годитесь, чтобы людей во времени перемещать…

– Не только людей!

– Ах да, людей и извержения вулканов. Всякое ремесло достойно уважения.

– Вы надо мной издеваетесь?

– Я бы себе не позволила…

– Ну, а я не собираюсь лишать себя этого удовольствия, сочинительница бросовых книжек!

– Не ругайте книги, которых вы не читали.

– Да я и без того себе их представляю.

– Так говорить – признак глупости.

– Меня нельзя заподозрить в глупости, уровень моего интеллекта…

– Сожалею. Среди дураков попадаются и такие, чей коэффициент интеллекта достигает ста девяноста.

– Ста девяноста девяти!

– Оставьте мои книги в покое из уважения к тому, что бесследно исчезло.

– Исчезло? Не факт.

– Вы и мои книги перенесли вместе со мной?

– Стал бы я себя этим утруждать! Но нельзя исключать вероятности, что некоторые остались в Главном Хранилище.

– Что?

– Видели бы вы себя: писатель узнает, что его произведение, быть может, сохранилось на века. Самое забавное зрелище, какое я когда-либо видел.