Ни перемены в поведении охраны, которая неожиданно жёстко стала наводить в лагере порядок, ни даже внезапно заработавшая радиостанция, не произвели на Шарабарина ровно никакого впечатления. Заметил ли он всё это вообще? Даже гибель Грачкина воспринял без особого интереса – собственная судьба волновала его куда больше. А вот тут всё было ой как нехорошо! Его прислали наводить в лагере образцовый порядок, а он допустил побег! Как человек военный, Шарабарин понимал: то, что он всего второй день как вступил в должность коменданта, не оправдание. Валить всё на подчинённых? Так не на кого. Вот был бы жив Грачкин… Мёртвым не отгородишься, не поймут, и младшим лейтенантом не прикроешься – не того полёта птица. Прежний комендант? Выскользнет. Он бы сам точно выскользнул.
От кажущейся безысходности Шарабарин впал в прострацию и тупо перелистывал служебные бумаги, почти не вникая в их суть, пока не зацепился взглядом за знакомую фамилию. Так, это что? Акт проверки? Серьёзных замечаний нет. Число. Совсем недавнее! И подпись: член комиссии Жехорская. Шарабарин почувствовал, как по телу прокатилась горячая волна. Вот он, мизерный, но шанс. Правда, придётся пасть в ноги дядюшке, но это пустяки в сравнении с тем, что его ожидает. Лишь бы Жехорский не был в курсе того, что он пытался сделать с его дочерью. А по тем данным, которыми он располагал, тот как раз не в курсе…
* * *
Сталин был подавлен. Из доклада Судоплатова, каким бы скупым и щадящим он ни был, виновником происшествия, которое едва не привело к провалу всей операции, был именно он, Сталин. Но ведь он всего лишь хотел избавиться от комплекса вины перед Машенькой и Мишей, который испытывал после того мерзкого случая, и раздавить наконец эту гадину, Шарабарина! Ну, ужо он ему теперь!
Телефонный звонок отвлёк его от недобрых мыслей. Сталин посмотрел на аппарат. Ему казалось, что он умеет понимать своего скромного, но незаменимого в работе помощника. Телефон – так ему казалось – звонком предупреждал хозяина о характере предстоящего разговора. На этот раз трель была предупреждающей, чуть тревожной. Сталин нахмурил густые, но уже основательно седые брови, снял трубку. Звонил Жехорский:
– Здравствуй, Иосиф, надо встретиться!
Вход на смотровую площадку Дворца Народов для обычной публики в этот час был закрыт. Жехорский любил иногда подниматься сюда после работы. Пройдёшься по периметру любуясь вечерней Москвой, изредка раскланиваясь с такими же, как ты сам, VIPами, отпустишь поднатянутые за нелёгкий день нервишки, и домой, к жене.
Сегодня Жехорский совершал любимый променад в компании Сталина.
– Понимаешь, Иосиф, он очень меня просил. Рассказал, что сестра приползла к нему на коленях, и это после стольких лет размолвки! Говорил, что очень не хочет вмешивать в эту историю мою дочь. Племянник, мол, показывал ему какие-то бумаги, доказывающие пусть косвенную, но причастность Машани к тому, что с ним случилось…
– Чушь! – сердито оборвал Жехорского Сталин. – Я в курсе всего, и уверенно заявляю: твоя дочь не причастна к делу этого мерзавца никаким боком! Постой! – Сталин резко остановился. – Тебя шантажировали?
– Шантажировали? – Жехорский задумался, потом покачал головой. – Нет, как шантаж это не выглядело. Скорее, как жест отчаяния, последний довод. Мне даже показалось, что племянника он не очень-то и жалует, а вот шанс помириться с сестрой у него, видимо, последний. Иосиф, прошу как друга, смягчи наказание, я обещал…
– Не очень жалует, говоришь? – Сталин посмотрел Жехорскому в глаза. – Хорошо, Миша, раз ты обещал, пощажу негодяя. Он даже звёздочек с погон не лишится, но служить теперь будет в тысячах километров от Москвы, это моё последнее слово!
Шарабарин пребывал в приподнятом настроении. Утром в камеру принесли парадный мундир и таз с горячей водой. Сообщили, что его примет товарищ Сталин. Молодец, дядя!
Гладко выбритый, благоухающий хорошим мужским парфюмом, в орденах, при параде, сидя на заднем сидении легкового автомобиля с зашторенными окнами, покидал Шарабарин стены изолятора, и что-то ему подсказывало, что сюда он больше не вернётся. Однако по мере того, как его вели по коридорам «Звёздочки» к кабинету Сталина, уверенности в нём убавлялось с каждым шагом. Когда перед ним открылась последняя дверь, Шарабарин был уже на грани обморока. В кабинете, кроме них двоих, никого не было. Сталин стоял у окна к Шарабарину спиной и курил трубку.
– Излагайте, что можете сказать в своё оправдание! – приказал председатель ГКО, так и не повернувшись.
А у Шарабарина от страха и волнения весь отрепетированный долгими бессонными ночами доклад вылетел из головы, остались какие-то обрывки. Но стоять молча, когда приказано говорить, никак невозможно, и Шарабарин волей-неволей принялся излагать эти самые сохранившееся в памяти обрывки. Получалось крайне путано. Он это понимал, сбивался, начинал снова, повторяя одни и те же фразы по нескольку раз. Сталину это вскоре надоело.
– Хватит! – прозвучало, как пистолетный выстрел. Сталин резко повернулся. Рука Шарабарина, потянувшаяся к карману за платком, чтобы вытереть обильно выступивший пот, замерла на полпути и безвольно упала вдоль тела. Во взгляде Сталина было много брезгливости и ни капли жалости. – Хватит, – повторил он гораздо спокойнее, – изворачиваться и прикрываться другими. – Сталин нахмурился и как бы очень нехотя произнёс: – Ваша вина для меня очевидна, но суда над вами не будет. Не меня, – предупредил Сталин готовый вырваться изо рта Шарабарина поток благодарственных слов, – надо за это благодарить. Скажите спасибо своему дяде и товарищу Жехорскому, который просил за вас по его просьбе. Теперь слушайте внимательно! Отправитесь на Колыму в самый северный лагерь, где содержатся особо опасные преступники, заместителем начальника. И не дай вам бог ещё раз привлечь к себе моё внимание, вам ясно!
– Так точно, – с трудом выдавил из себя Шарабарин.
– Ступайте! – распорядился Сталин. – Остальное вам объяснят.
От Ежова Сталин звонка дожидаться не стал – позвонил сам, пригласил домой…
Пока Надежда Сергеевна суетилась около гостя в прихожей, Сталин стоял в дверях залы, пряча улыбку в усы. Стол был накрыт для двоих, так Ежов другого и не ожидал. Маршал оценил взглядом стол. Коньяк и бутылка без этикетки, знаменитое «Атенис мцване», которым Сталин потчевал только дорогих гостей. Закуски, правда, стандартные, зато много.
– Я ненадолго, – на всякий случай предупредил Ежов, на что Сталин лукаво улыбнулся:
– А кто говорит, что надолго? Но пока Надиного мяса не попробуешь, всё одно ведь не уйдёшь? Обидится…
Судя по запаху, который доносился с кухни, мясо пребывало в начальной стадии готовки. Николай обречённо устроился за столом и принялся накладывать на тарелку закуски.
– Вот это правильно! – одобрил Сталин, разливая по рюмкам коньяк.
Коньяком злоупотреблять не стали, перешли на вино, которое Николай всегда пил с удовольствием. В голове уже слегка шумело, на кухне доходило мясо. Убедившись, что гость расслабился, Сталин принялся подводить разговор к нужной теме.
– Как Николай? – спросил он участливо и чуть виновато.
– Спасибо, – сдержанно поблагодарил Ежов. – Ранение оказалось достаточно серьёзным, но путь до госпиталя, к счастью, оказался близким, успели вовремя. Сейчас, по нашим данным, идёт на поправку. Правда, со Скорцени пришлось расстаться, тот уже в Германии. И как там теперь всё будет…
Ежов не договорил, и в разговоре на некоторое время установилась неловкая пауза. Потом Сталин сказал:
– А ты знаешь, нам этого Грачкина пришлось наградить медалью, посмертно…
– И правильно, – криво усмехнулся Ежов. – Он же не знал, что стреляет в своего.
– Виноват я, Коля, – вздохнул Сталин, – перед всеми вами виноват. И Николая чуть не угробил, и исход операции под сомнение поставил.
– Даст бог, обойдётся, – не глядя на Сталина, произнёс Ежов.
– Да, дай бог. Я ведь хотел как лучше, хотел этого гада за Машеньку наказать по полной, а оно вон как вышло…
– Я всё понимаю, Иосиф, – стараясь, чтобы голос не звучал уж очень жёстко, произнёс Николай. – Только, согласись, «как лучше» лучше всё-таки доверить профессионалам.
Сталин недовольно засопел, но сдержался, промолчал. А Ежов был доволен: высказал, наконец, что хотел. В дверях появилась Надежда Сергеевна с подносом:
– А вот и мясо! Заждались, небось?
Охота на «серых волков»– Товарищ Сталин, – секретарь положил на стол конверт. – Это прислали из редакции газеты «Правда». Хотят знать ваше мнение: следует ли печатать?
