Медсестра проводила нас в небольшое помещение, где стояли одна кровать, один стул и куча электроники, и подала Дженни сменную одежду.
– Добро пожаловать в родильное отделение для нищих, – примчавшись через несколько минут, весело пробасил доктор Шерман. – И не смущайтесь тем, что здесь только стены да потолок.
В палатах стояло самое современное оборудование и там работали опытнейшие акушерки больницы. Поскольку бедные женщины часто не имели возможности позаботиться о себе, их роды были самыми трудными.
– Вы попали в хорошие руки, – уверял нас доктор Шерман, пока осматривал Дженни. А потом он исчез так же быстро, как появился.
В самом деле, когда рассвело и у Дженни начались регулярные схватки, мы поняли, что действительно попали в хорошие руки. Медсестры оказались опытными профессионалами. Они излучали уверенность, заботливо относились к роженице, проверяя пульс ребенка и помогая Дженни. Я беспомощно стоял в стороне, стараясь поддержать жену, но из этого мало что выходило. Один раз Дженни прорычала на меня сквозь сжатые зубы: «Если ты еще раз спросишь у меня, как дела, я ВРЕЖУ ТЕБЕ ПО МОРДЕ!» Наверное, я выглядел очень уязвленным, потому что одна из медсестер подошла ко мне, с сочувствием потрепала по плечу и сказала: «Добро пожаловать на роды, папочка. Все приходит с опытом».
Иногда я выходил из комнаты, присоединяясь к другим мужчинам, ожидавшим в холле. Каждый из нас, прижав ухо к двери той палаты, где рожала его жена, слушал ее крики и стоны. Я чувствовал себя немного глупо в своей спортивной рубашке цвета хаки с короткими рукавами и легких туфлях, но вроде бы работники ферм ничего против меня не имели. Вскоре мы уже по-братски улыбались и кивали друг другу. Они не говорили по-английски, а я по-испански, но это не имело значения. Мы переживали эти моменты вместе.
Или почти вместе. В тот день я узнал, что в Америке обезболивающее – роскошь, а не необходимость. Тем, кто мог себе это позволить (или чья страховка покрывала эти расходы, как было в нашем случае), делались инъекции обезболивающих. Примерно через четыре часа после начала родов к Дженни приехал анестезиолог: он ввел инъекционный шприц и прикрепил его к капельнице. Через несколько минут нижняя половина тела Дженни онемела, и она удобно устроилась на кровати. Мексиканкам, лежавшим в соседних палатах, повезло меньше. Им приходилось рожать старым бабкиным способом, так что их дикие крики продолжали звенеть в воздухе.
Шли часы. Дженни тужилась. Я поддерживал ее. Наконец, когда на улице стемнело, я вышел в коридор, держа на руках нечто, похожее на крошечный футбольный мячик, замотанный в кучу пеленок. Я поднял своего новорожденного сына над головой, и мои новые друзья, увидев его, прокричали: «Es el nino!»[2] Другие папаши тоже широко улыбались и поднимали вверх большие пальцы в знак одобрения, понятный на любом языке. В отличие от наших жарких баталий по поводу клички для собаки, мы легко и почти мгновенно подобрали имя нашему первенцу. Мы назвали его Патриком, по имени первого Грогэна, прибывшего в Соединенные Штаты из ирландского графства Лимерик. К нам зашла медсестра, сообщив, что послеродовая палата наверху освободилась. Казалось, сейчас менять комнату было бессмысленно, но сестра помогла Дженни сесть в кресло-коляску, положила ей на руки нашего сына и быстро увезла обоих. Деликатесы нам, в общем-то, и не понадобились.
В те недели, которые оставались до родов Дженни, мы с ней проводили долгие стратегические совещания по поводу, как лучше всего приучить Марли к присутствию новорожденного, который сразу же отнимет у собаки неоспоримую доселе роль любимца семьи. Не хотелось сильно расстраивать пса. Мы уже наслушались историй про то, что собаки при появлении детей становятся жутко ревнивыми и действуют недопустимым образом: описывают подарки ребенка, переворачивают его кроватку или даже проявляют открытую агрессию, в результате от собаки приходится просто избавляться. Когда мы переоборудовали свободную спальню в детскую, мы предоставили Марли полный доступ к детской кроватке и всем принадлежностям. Он нюхал их, пачкал слюной и лизал до тех пор, пока его любопытство не было удовлетворено. За те 36 часов после родов, что Дженни предстояло оставаться в больнице, я частенько навещал Марли, вооружившись пеленками или другими предметами с запахом ребенка. Однажды я даже притащил ему использованный подгузник, который он обнюхал с таким вниманием, что я испугался: вдруг он всосет содержимое через ноздри и потребуется дорогостоящее медицинское вмешательство.
Когда я, наконец, привез мать и сына домой, Марли уже успел все забыть. Дженни положила малыша Патрика, заснувшего в люльке, на середину нашей кровати и пошла со мной в гараж поздороваться с Марли. Нас ждала шумная встреча. Когда Марли успокоился и перешел от безумного буйства к просто высшей стадии счастья, мы привели его в дом. В наш план входило заниматься своими делами, не указывая ему на ребенка в открытую. Мы просто будем болтаться рядом, позволяя ему самому постепенно обнаружить новоприбывшего.
Марли пошел за Дженни в спальню, засовывая свой нос в ее сумку, пока она распаковывалась. Ясное дело, он понятия не имел, что на нашей кровати находится живое существо. И тут Патрик едва пошевелился и издал тихий звук, напоминающий писк птенца. Уши Марли поднялись, и он замер. Откуда этот звук? Патрик снова пискнул, и Марли приподнял одну лапу, как охотничья собака. Боже мой, он сделал стойку на нашего ребенка, словно перед ним была… добыча. В этот момент я вспомнил перьевую подушку, которую пес порвал с такой жестокостью. Он ведь не мог быть настолько тупым, чтобы принять ребенка за фазана, правда?
И тут он рванулся вперед. Но это не был свирепый бросок с целью «убить врага», он не оскалился и не зарычал. Но и на прыжок – приветствие новому приятелю это тоже не было похоже. Он ударился грудью о матрац с такой силой, что кровать поехала по полу. Патрик проснулся и широко открыл глазки. Марли попятился и снова прыгнул вперед, на этот раз его морда оказалась в считанных сантиметрах от пальчиков ног новорожденного. Дженни бросилась к ребенку, а я метнулся к Марли и обеими руками стал оттаскивать его за ошейник назад. Пес был вне себя, он всеми силами старался добраться до нового создания, которое непонятным образом попало в нашу святая святых. Он поднимался на задние лапы, и мне приходилось тянуть его за ошейник, чувствуя себя одиноким ковбоем из одноименного сериала рядом со своей верной Сильвер. «Ладно, все прошло не так уж плохо», – сказал я.
Дженни взяла Патрика на руки, я зажал Марли коленями и крепко взял его за ошейник обеими руками. Но даже Дженни видела, что Марли не собирался причинять малышу вред. Он все пыхтел со своей дурацкой улыбкой на морде, его глаза сияли, а хвост энергично вилял. Пока я удерживал Марли, Дженни постепенно подходила все ближе, сначала позволяя псу понюхать пальчики ребенка, потом ножки, памперс и попку. Бедному крохе исполнилось всего полтора дня от роду, а он уже подвергся атаке со стороны пасти-пылесоса. Когда Марли добрался до подгузника, казалось, он перешел на другой уровень сознания, впал в какой-то транс, вызванный запахом памперса. Он попал в рай. Собака определенно была в эйфории.
